Николай Акулов – ВНЕ ПОЛЯ ВИДИМОСТИ (о том, что не вошло в полевые дневники) (страница 2)

Бумажка была, печати были, а пенсии — не было. Государство признало смерть героя, но не спешило помогать его вдове. Лишь годы спустя, когда тот мальчишка уже станет студентом и научится ходить по кабинетам, он добьется справедливости и оформит бабушке заслуженные выплаты.

Всё их существование держалось на маминой зарплате в восемьдесят пять рублей. Только сейчас, прожив жизнь, он понял, чего ей стоил этот отъезд. Провожая его, она дала ему на дорогу пятнадцать рублей мелкими купюрами — на чай, на случайные расходы в пути. А еще сто рублей — огромные по тем временам деньги, больше всей её месячной получки — она зашила в специальный потайной карманчик, пришитый к его трусам. Чтобы не украли. Чтобы довез. Чтобы выжил в большом городе. Эти сто рублей, согретые теплом её рук, были её последней страховкой для сына.

Сама Федосья Николаевна была неграмотной. Её «университетами» стали заботы о младших братьях и сестрах, с которыми она нянчилась всё детство. В школу ходить было просто не в чем — не было ни обуви, ни одежды, а потом пришла война. Во время немецкой оккупации о книгах и тетрадях и вовсе пришлось забыть: главной задачей было просто выжить.

И вот теперь она, так и не узнавшая вкуса учения, отправляла сына в институт. В этом был глубокий, почти святой смысл: она отдавала ему ту возможность, которой жизнь лишила её саму. Он ехал в Иркутск за двоих — за себя и за неё.

Провожая его, она понимала, что отдает его совсем другой, неведомой ей городской жизни. Когда он, подхватив чемодан, пошел в сторону станции, она не просто смотрела вслед — она встала посреди дороги и долго, размашисто крестила его, уходящего.

— Езжай с Богом! — летело ему в спину её напутствие.

Он видел, как из-за калиток на них смотрят соседки. Особенная, какая-то беспросветная печаль была в глазах маминой подруги, Клавдии Петровны. Её собственный сын Володя давно забросил книги, с трудом осилив всего четыре класса. Теперь он работал кочегаром на одной из многочисленных угольных котельных военного городка — вечно в саже, при тяжелой лопате, без всяких перспектив на иную жизнь. В её взгляде, устремленном на него, читалось то ли сочувствие его матери, то ли тихая горечь за свою собственную судьбу.

Федосья Николаевна, как и Клавдия Петровна, продолжала свою привычную вахту в воинской части. Она работала на комплектации запчастей для военной техники — ворочала железо, пересчитывала холодные стальные детали, но когда приходили по ночам ж/д вагоны с новой военной техникой и запасными частями к ней, она возвращалась домой, едва переставляя ноги от усталости. Федосья Николаевна тоже была не из слабых женщин. Он, чувствуя её крест на своей спине, отчетливо понимал, что едет в Иркутск не просто за дипломом. Он ехал, чтобы оправдать каждый тяжелый вздох своих любимых женщин — мамы и бабушки. Каждую их мозоль, каждый рубль из той заветной сотни и все их надежды, накопленные за долгие годы нужды и тишины военного городка. Он не мог подвести тех, кто остался там, на пыльной дороге Безречной, провожая его крестным знамением.

Он вырос в военном городке Безречная, там же окончил школу №9. Сегодня, глядя на эти руины, я понимаю, как хрупка была та жизнь. В ходе реформ министра обороны Сердюкова их военный городок, как и сотни других, был стерт с лица земли. Дивизии превратились в бригады, а полки и военные части вообще исчезли. Каменные многоэтажки, где когда-то кипела жизнь, превратились в руины. И теперь тот поезд семьдесят третьего года кажется мне последней нитью, связывающей его с домом, которого больше нет.

Пролетели десятилетия. Тот паренек с третьей полки плацкарта постепенно уступил место зрелому человеку — доктору геолого-минералогических наук. Бесконечные экспедиции годами мотали его по самым глухим углам страны, но зов забайкальских сопок всегда оказывался сильнее любых расстояний.

Судьба, точно повинуясь этому зову, собрала их вместе. Сначала из Владивостока прибыл двоюродный брат — Сергей Сушков. Они встретились в Чите, в уютной квартире сестры Зины, где старые фотографии на стенах и запах домашнего чая заставляли время замедлить свой бег. Вскоре к ним присоединился и Александр Леденёв. Стоял Родительский день — то особое время, когда память о предках становится почти осязаемой. Глядя друг на друга, братья поняли без лишних слов: нужно ехать в Безречную. Втроем, на машине Александра Ивановича, отправились в путь. Это была поездка к истокам, в то самое место, которого больше не существовало на официальных картах, но которое по-прежнему жило в нашей общей памяти. Дорога в Безречную теперь вела не просто в военный городок, а в «зону отчуждения», где вместо живых голосов теперь гулял только вольный забайкальский ветер (фото 1). Там, среди бескрайних Забайкальских сопок, на старом кладбище высоко возвышается огромный металлический православный крест.

Фото 1. Руины военного городка в Безречной. Результат ликвидации дивизионного гарнизона: 1–3 — заброшенные ангары для военных самолётов;4–6 — центральные кварталы городка; 7 — бывший Дом офицеров Советской Армии (ДОСА); 8 — панорама улицы Первомайской.

Этот монумент — память о солдатах, умерших от ран в военном госпитале, и о тех гражданских, чей век сократила разруха, наступившая после гибели гарнизона. Глядя на этот крест, я невольно вспомнил слова, высеченные на воротах одного старого погоста: «Помните: мы были как вы, а вы станете как мы». Мы молча ехали по территории разрушенного военного аэродрома. Вокруг, словно скелеты вымерших гигантов, возвышались остатки ангаров, в которых когда-то укрывались грозные «МиГи» и «Сушки». Рулевые дорожки, по которым самолеты выруливали на взлет, теперь лежали раскуроченные, заросшие травой забвения. Промелькнула грандиозная железнодорожная насыпь — по ней когда-то планировали завозить стратегические ракеты на боевые точки... Величие империи превратилось в прах.

Машина медленно въехала в то, что осталось от штаба дивизии. За руинами ДОСА (Дома офицеров Советской армии) выстроились в ряд несколько новых пятиэтажек. Странное и жуткое зрелище: дома панельные, современные, но стоят без окон, без дверей и без крыш, глядя на мир пустыми глазницами. А ведь когда-то здесь кипела жизнь. В ДОСА мы бегали смотреть кино, в читальном зале библиотеки смотрели разные журналы, а на хорошо сохранившемся расположенном около ДОСА стадионе замирали в строю лучшие части дивизии. Я закрыл глаза, и на мгновение руины рассеялись. Снова увидел нас школьниками — веселыми, звонкими, полными надежд. Первое мая. Мы маршируем по этому самому плацу, чеканя шаг под звуки оркестра. В руках у каждого — букеты вербы, заботливо украшенные самодельными бумажными цветами на тонких гибких проволочках. В тот миг эти нехитрые поделки казались нам самыми прекрасными цветами на свете.

Мы были абсолютно счастливы. Мы шли по родной земле и верили, что этот городок, этот строй и это весеннее солнце — навсегда. Нам казалось, что это вечность...

Я открыл глаза. Передо мной всё так же лежали серые обломки плит и пустые проемы окон. Вечность оказалась хрупкой, как те бумажные лепестки. Но пока мы стояли здесь, на этом разбитом плацу — три брата, три живых свидетеля, — Безречная нашего детства продолжала жить. А теперь перед нами стоял полуразрушенный памятник героям войны. На потрескавшемся бетонном сооружении всё еще читались слова: «Никто не забыт, ничто не забыто». В этой мертвой тишине они звучали как горький упрек всему живому. Да, Сердюковские реформы прошлись не только по картам Генштаба — они безжалостно прошлись по судьбам людей, по нашему детству, превратив его в «зону отчуждения».

Мой дом исчез физически, но он остался в памяти — живой, шумный, пропахший бабушкиными пирогами и наполненный гулом взлетающих с аэродрома истребителей. Я стоял посреди руин своей опустошенной Первомайской улицы и чувствовал: я — один из последних хранителей памяти об этом месте.

Наш военный городок умер, дома превратились в пыль, но пока я помню запах степной полыни и гул самолетов над головой, Безречная существует. Хотя бы здесь, на этих страницах…

Помнят о Безречной многие солдаты и офицеры, которым довелось здесь служить. Конечно, даже военным, находившимся на полном государственном обеспечении, в материальном плане жить было трудно. Но там было вечное ослепительное солнце, огромный простор, чистый воздух и постоянный, никогда не стихающий ветер. Там у каждого было особенное душевное спокойствие, которое рождается лишь в ожидании больших перемен. Тогда почти каждый жил надеждой, что когда-нибудь уедет оттуда туда, где «еще лучше».

Мне вспоминается тост одного отставного военного летчика. В московском ресторане седовласый офицер, поднимая бокал, сказал: — За годы службы я сменил пять гарнизонов: Германия, Венгрия, Чечня, Краснодар... Но ностальгия сильнее всего тянет в Забайкалье, в Безречную. Наверное, это потому, что мы тогда были молоды, а такого доброго, настоящего отношения между людьми, как там, я больше нигде не встречал.

Он на мгновение задумался и добавил:

— Знаете, ведь средний возраст офицеров нашего полка был тогда всего двадцать четыре с половиной года. Самым «старым» у нас считался мой штурман — ему было тридцать шесть...