Николас Обрегон – Голубые огни Йокогамы (страница 88)

— Я не вернусь. Я ухожу в отставку.

Синдо надул щеки и почесал в затылке.

— И чем ты займешься?

— Пока не знаю.

— Это вроде не мое дело, но мне не все равно, понимаешь?

Ивата засмеялся, а потом скорчил гримасу.

Старик вышел в коридор. Потом остановился и бросил через плечо:

— Забыл рассказать тебе забавную вещь. За день до того, как ты приступил к работе, Фудзимура зашел ко мне в офис. Он сказал, что мы нанимаем для замены Акаси никому не известного парня с несколькими годами опыта в мелкой уголовщине. Конечно, я был недоволен. На это место претендовали десяток парней намного лучше тебя. Однако Фудзимура сказал, что хочет видеть на этом месте человека не жадного до денег и не слишком толкового. А теперь его нет, и все поменялось, включая и меня самого.

— Он был прав в одном, — прохрипел Ивата. — Зарплата действительно паршивая.

Синдо рассмеялся.

Затем его улыбка угасла. Это означало прощание.

— Я не буду благодарить тебя за то, что ты сделал свою работу, парень.

— Вы доверяли мне. Это многого стоит.

Синдо хлопнул ладонью по дверной раме и вышел.

Уже в лифте он подумал о том, что им, наверное, стоило бы пожать друг другу руки.

Глава 38

Новый путь

Белокаменное здание Верховного суда в Токио будто сошло с рисунка Дали. В это чудесное весеннее утро его странные формы отбрасывали длинные тени. Косуке Ивата сидел в зале № 1 перед тремя судьями — Первым, Вторым, Третьим, — облаченными в мантии чернильно-синего цвета с идеально белыми галстуками. На стене за их спинами висели огромные картины с изображениями богов и сюжетов из античной истории. На потолке, прямо на головы судей, смотрела Императорская печать Японии в форме цветка хризантемы с надписью золотыми буквами: «Право говорить от имени императора».

На скамьях за Иватой сидели сотрудники Национального полицейского агентства, полицейского управления и прочая судейская братия Токио, все с озабоченными физиономиями и мобильниками в руках — в состоянии боевой готовности одобрить официальную позицию.

На лицах судей — разного пола и возраста — застыло одинаковое выражение, а в глазах — единое ожидание. Казалось, что все они вырезаны из одного и того же листа фанеры.

Ивата прокашлялся и наклонился к микрофону.

— Совершенно верно, господин верховный судья. Это дело — типичный пример принципа бритвы Оккама.

— Не могли бы вы пояснить свои слова, инспектор Ивата?

— Проще говоря, с Хидео Акаси что-то не складывалось с самого начала. Он вел дело преследователя Мины Фонг, дело Икуо Уно и пропавших без вести людей, расследовал убийства, совершенные Такарой Мацуу. И что-то в каждом из них оставалось непонятным. Вплоть до загадки в лифте…

Третий судья поднял руку:

— Вы говорите о записях из квартиры Мины Фонг?

— Именно так, господин верховный судья. Я понял, что Акаси был последним, кто видел ее живой. Но к тому моменту он вроде как уже умер, так как он мог с ней встречаться? Ответ напрашивался сам собой — он попросту не умер. Акаси убил Мину при первом же посещении ее квартиры. История с лифтом спутала нам карты и обеспечила ему железное алиби, чего он даже не ожидал. И это доказывает, что он умел прятаться у всех на виду. В конце концов, кому придет в голову, изменив внешность, вернуться на место преступления после убийства? И кто мог заподозрить в этом великого Хидео Акаси?

Три судьи обменялись взглядами. За спиной Ива-ты зашушукалась публика.

Второй судья, старший по возрасту, прокашлялся.

— Итак, с этого момента вы сосредоточили расследование на личности старшего инспектора Акаси?

— Именно так, господин верховный судья. Позже выяснилось, что для официального опознания тела Акаси вызвали некоего бездомного — бывшего коллегу старшего инспектора Акаси, Редзо Судзуки. Для опознания тела — без лица, — похожего по приметам на тело Акаси, с недавно выбритой головой и пальцем, специально сломанным для того, чтобы надеть на него кольцо. Полагаю, оно принадлежало Такаре Мацуу, убийце детей, по которому никто не станет горевать.

Первый кашлянул и снял очки.

— Инспектор, в ходе развития всей этой… ситуации вы ни разу не поделились своими сомнениями с вышестоящим начальством и не попросили о помощи. Признаете ли вы, что, возможно, выбрали не лучший вариант действий?

— Господин судья, при всем уважении, это был единственно возможный вариант действий. Я знал, что у убийцы есть связи внутри полицейского управления. Его действия выглядели слишком уж идеальными. Он всегда опережал нас на один шаг. Чему не приходится удивляться, ведь Акаси обладал компроматом на многих своих коллег…

Второй судья поднял руку:

— Инспектор, вы говорите о фигурантах еще не законченного расследования, поэтому прошу вас избегать некорректных формулировок.

Ивата тонко улыбнулся.

— Прошу прощения, господин верховный судья. Я лишь хочу сказать, что с учетом градуса должностных злоупотреблений — предполагаемых злоупотреблений — сотрудников первого отдела я не считал для себя безопасным обратиться хоть к кому-нибудь. Однако в тот момент я был абсолютно уверен — моя… импровизация с Ёси Татибаной сработает.

Первый судья цокнул языком:

— Интересные вещи вы рассказываете, инспектор. Вы хоть понимаете, в ретроспективе, насколько большой ущерб могли нанести ваши действия полицейскому управлению? Не только с финансовой точки зрения, но и с точки зрения доверия широкой публики к японской правоохранительной системе? Честно говоря, я никак не могу взять в толк, почему то, что вы называете «импровизацией», еще не стало предметом расследования со стороны прокурора Мураты.

Ивата поклонился.

— Извините, господин верховный судья. Я принимаю всю полноту ответственности за свои действия. И в связи с этим на прошлой неделе уведомил о своей отставке суперинтенданта Синдо.

Судьи переглянулись.

— Этой информации нет в наших материалах.

Синдо, сидевший на галерее, пытался избегать любого зрительного контакта.

— Думаю, суперинтендант рассчитывал, что я изменю свою точку зрения. Однако мое решение окончательно.

Третий судья — женщина — кивнула в знак согласия:

— Хорошо, инспектор. Продолжим. В какой момент вы уверились в виновности Акаси?

— Это подтвердила запись видеокамеры с Радужного моста — Акаси и Мацуу были на мосту за два дня до того, как Акаси совершил так называемое самоубийство. Скорее всего, он убил Мацуу, затем побрил голову и изуродовал лицо трупа. Это дало ему пару дней на реализацию своего плана. Когда все было готово, он поменялся одеждой с убитым, привязал его к себе и прыгнул.

В разговор вмешался Первый судья:

— Допустим, Хидео Акаси имел психические отклонения, но, судя по вашим же словам и имеющимся у нас свидетельствам, он был способен к тщательному планированию. Ему удавалось вводить в заблуждение начальство в течение долгого времени, как в самом управлении, так и за его пределами. Как вы объясните это противоречие? С одной стороны, он скрупулезный стратег, а с другой — человек достаточно безумный для того, чтобы прыгнуть с 30-метровой высоты, рискуя погибнуть?

Ивата пролистал страницы документа, лежавшего перед ним.

— Позвольте, господин верховный судья, я зачитаю выдержки из психиатрического заключения доктора Хаяси?

Первый судья кивнул.

«Объект демонстрирует явные признаки диссоциативного расстройства и идентифицирует себя с личностью „шамана“. Возможно, это произошло с ним после прыжка с Радужного моста, и фактически он перестал быть Хидео Акаси. Субъект воспринимает себя как живое воплощение гибели „старого мира“. Весь смысл его существования состоит в прокладывании пути к „новой реальности“. При этом объект отказывается обсуждать свое видение нового мира, делиться подробностями, а при попытках оказать на него давление замыкается. Он признает своей верой культ, известный под названием „Дети Черного Солнца“, и разделяет его преступные цели. Он видит себя как воина-монаха, ревностного апостола-убийцу, готового на все ради слов своего гуру — Такаси Андзаи. Объект признается в особо близких отношениях с этим человеком, напоминающих динамику отношений отца и сына или лидера и последователя. Хотя объект часто и с легкостью переключается от реальности в мир своих фантазий и наоборот, я все же настоятельно рекомендую провести более тщательное расследование деятельности этой преступной секты. Вера Акаси в Новый Путь, с моей точки зрения, не подлежит сомнению. Он убежден в том, что Черное Солнце воссияет.

Его автограф на каждом месте преступления в виде черного солнца в его представлении как раз служит символом минувшего старого мира и зарождения нового. Несмотря на всю сложность психологического портрета объекта, нет сомнений в том, что Хидео Акаси — изощренный преступник и очень опасный человек. После многочасовых бесед с ним могу с полной ответственностью заявить, что в случае освобождения из-под стражи он вновь начнет убивать людей. Считаю, что после завершения его „крестового похода“ его психическое состояние останется достаточно гибким для того, чтобы переключиться на новый культ.

Хидео Акаси представляет собой, с моей точки зрения, одного из самых сложных и опасных преступников в истории Японии. Моя профессиональная рекомендация — бессрочное пребывание Хидео Акаси в психиатрической лечебнице под максимально строгой охраной».