Николас Халифа – Исповедь Нарцисса (страница 3)
Она не бросилась целовать ему руки. Не зарыдала от счастья. Она просто кивнула, как будто это было единственно возможным исходом. Как будто мир, в конце концов, иногда выдает крохи справедливости.
– Спасибо, – прошептала она. Это было все, что она сказала.
Он проводил ее до двери. Она снова растворилась в сумерках, унося с собой запах безысходности и оставляя после себя тишину, которая теперь казалась иной. Не пустой, а наэлектризованной.
Он закрыл дверь. Оперся лбом о прохладное дерево. Чувство раздражения нахлынуло с новой силой. Он ввязался в это. Из-за чего? Из-за слез? Из-за нестыковок в жалком рассказе?
Но под раздражением, как подводное течение, пробивалось другое чувство. Любопытство. Острое, почти забытое. То самое, что когда-то заставляло его разбирать лживые миры по винтикам.
Он вернулся к барной стойке. Его бокал стоял там, где он его оставил. Он взял его, посмотрел на золотистую жидкость. И вдруг отставил в сторону. Не хотелось. Не сейчас.
Вместо этого он подошел к огромному окну и уставился на темнеющий город. Где-то там был мальчик по имени Мигель. Где-то там была правда, кривая и неудобная. И он, Вальтер ди Сант-Анджело, против всей своей воли, снова почувствовал щелчок в мозгу. Щелчок открывающегося замка.
Глава 4: Забвение в бокале
Месяц растворился, как сахар в крепком абсенте – быстро, сладко, без следа. Расследование, которое он «взял посмотреть», лежало в дальнем углу его сознания под толстым слоем пыли, алкоголя и женских ароматов. Инес Гарсиа стала смутным пятном на линзе памяти, почти стертым кадром из чужого кино.
Вечеринка началась в полдень и не собиралась заканчиваться. Бас из колонок стоимостью с ипотеку гремел так, что вода в бассейне колыхалась в такт, а лежаки вибрировали. Воздух был густым от смеси запахов: хлора, кокосового масла для загара, дорогого табака, еще более дорогих духов и сладковатого дыма от кальяна.
Кадр первый, медленный: Солнечный луч, преломляясь в призме хрустального подвеса над баром, рассыпается радугой по обнаженной спине девушки, лежащей на надувном матрасе. Ее кожа блестит от воды и масла. Она смеется, запрокинув голову, но звука не слышно – только грохочущий бит.
Резкая склейка. Кадр второй, быстрый, с рук: Вальтер, в одних черных плавках, ныряет в бассейн с бортика. Камера следует за ним под воду. Искаженный, приглушенный мир. Пузыри, мелькающие ноги, отражение неба на поверхности, разорванное его телом. Тишина. Глухая, звенящая тишина, которую не может заглушить даже музыка. Он открывает глаза под водой и на секунду замирает, глядя в синеву. Его лицо серьезно, почти сурово. Затем он выныривает.
Звук врывается обратно – смех, музыка, визг.
– Вальт! Иди сюда!
Его окружали. Девушки с телами, отшлифованными фитнесом и пластикой, парни с пустыми глазами и полными кошельками. Все они были частью декорации. Он наливал в бокалы «Дом Периньон» и раздавал его, как король, раздающий милостыню. Но его глаза были стеклянными. Его смех – правильным, но лишенным тембра радости. Это был звук, который надо было издавать в таких ситуациях.
Кадр третий, общий план с высоты: Бассейн как аквариум с яркими, двигающимися рыбками. Вальтер – самая крупная рыба, акула в окружении тропических мелочей. Он двигался среди них, прикасался, говорил, но был отделен невидимым акрилом.
Одна из девушек отделилась от стаи. Она была иной. Не в бикини, а в черном шелковом платье-комбинации, которое промокло по краям. Темные волосы собраны в небрежный пучок. В руке – не бокал, а книга в мокрой от брызг суперобложке. Она прислонилась к колонне, наблюдая за ним.
Его взгляд зацепился за нее. Интеллект. Вызов. Скука на секунду отступила.
Он подошел, наливая два бокала. Протянул один ей.
– Тонущая литература? – его голос прозвучал чуть хрипло от криков и дыма.
Она взяла бокал, кивнула на книгу.
– Камю. «Посторонний». Иронично, да? Среди всего этого.
Он ухмыльнулся.
– Ты здесь чужая.
– Временное заблуждение, – она отпила, не отводя от него темных, оценивающих глаз. – Меня зовут Шанталь.
Он кивнул, как будто имя не имело значения. Потом его взгляд упал на ее тонкие, нервные пальцы, обхватившие ножку бокала. На них не было украшений.
– И что привело постороннюю к центру цирка?
– Любопытство, – она сказала просто. – О тебе. Знаменитый Вальтер ди Сант-Анджело. Говорят, ты решил заняться благотворительностью.
В его глазах что-то дрогнуло. Погасло. Стальная ставка опустилась.
– Кто говорит?
– О, тут все говорят. Тайны в Лос-Анджелесе живут недолго. Какая-то старушка. Пропавший внук. Это правда?
Он отхлебнул шампанского. Оно было идеальной температуры, но казалось плоским.
– Это ничего, – отрезал он. – Заблуждение. Я ничем не занимаюсь.
Она прищурилась.
– Но она приходила. Ты пустил ее. Значит, что-то тебя зацепило.
Раздражение, черное и густое, поднялось в нем. Кто она такая, чтобы ковыряться в его пыли? Кто они все такие?
– Меня зацепила ее настойчивость. И мое вежливое нежелание видеть ее слезы на моем полу. Все. Тема закрыта.
Он отвернулся, намереваясь раствориться в толпе, в шуме, в следующем бокале.
Его руку схватили. Легко, но твердо. Он обернулся, удивленный.
Шанталь смотрела на него не с вызовом, а с… сожалением? Нет, с презрением.
– Жалко, – сказала она тихо, но так четко, что слова пробились сквозь грохот баса. – Я думала, в тебе есть хоть что-то настоящее. Пусть даже дно. А ты просто… пустота в дорогой оправе.
Он вырвал руку.
– Убирайся к черту.
Она не испугалась. Просто поставила недопитый бокал на полку, взяла свою мокрую книгу и, не оглядываясь, пошла прочь, к выходу, оставляя за собой след на мокром полу, который мгновенно испарился.
Он смотрел ей в спину. Гнев кипел в нем, но был вялым, как все в этот день. Он повернулся к бару, схватил первую попавшуюся бутылку – не шампанское, а что-то крепкое, темное – и отпил прямо из горлышка. Огонь хлынул внутрь, выжигая стыд, злость, эту щемящую, неуместную правоту в ее словах.
Если шум достаточно громок, можно не слышать тишину внутри.
Он стал центром урагана. Поднял бутылку, крикнул что-то непристойное, и толпа взревела в ответ. Девушки облепили его. Музыка стала еще громче. Он танцевал, пил, смеялся, целовал незнакомые губы, чувствуя под ними все тот же безвкусный силикон.
Монтажная нарезка, ускоряющийся темп:
Рука, тянущаяся за следующей бутылкой.
Мерцающие огни бассейна, сливающиеся в полосы.
Искаженные гримасы смеха на лицах.
Его собственное отражение в темном окне – расплывчатое, дикое.
Падение в бассейн вместе с кем-то, всплеск, пузыри, руки, тянущиеся к нему.
Потом – тишина. Не настоящая. Звенящая тишина в ушах, наполненная отголосками гула. Он лежал на лужайке, в стороне от бассейна, на спине. Вечеринка выдохлась, переместилась внутрь, ее приглушенные звуки доносились из раскрытых дверей гостиной.
Небо над Лос-Анджелесом никогда не было по-настоящему черным. Световой смог окрашивал его в грязно-лиловый, больной цвет. Но звезды, самые яркие, самые настойчивые, все же пробивались. Холодные, белые, невероятно далекие точки.
Он смотрел на них пьяным, нефокусирующимся взглядом. В голове плавала обрывками фраза Шанталь: «
Он попытался поднять бутылку, но она оказалась пуста. Он швырнул ее в сторону, в темноту. Стекло звякнуло о камень и разбилось. Никто не среагировал.
Он закрыл глаза. Мир закачался. Его тошнило, но не от алкоголя. От всего. От этого вечного праздника, который был похоронным пиром по его собственной душе.
Он снова открыл глаза, уставившись в бесконечность. Звезды смотрели на него без осуждения, без интереса. Они были такими же, как он. Прекрасными. Холодными. Мертвыми внутри, сжигающими себя в миллионах световых лет от кого бы то ни было.
И в этот момент, в промежутке между одним пьяным вздохом и началом следующего похмелья, Вальтер ди Сант-Анджело понял – или ему показалось, что понял – что он никогда не был так близок к истине, как сейчас, лежа в собственной блевотине под равнодушными очами вселенной. Он был ничем. И весь этот шум был лишь криком этого ничто, пытающегося доказать, что оно существует.
Тьма накрыла его без сновидений. Последним ощущением был холод травы под спиной и далекий, холодный свет звезд над головой – таких же одиноких, таких же ненужных, как он сам.
Глава 5: Удар и отражение
Боль пришла первой. Не как ощущение, а как самостоятельная сущность, поселившаяся у него в черепе. Она пульсировала за глазами, синхронно с едва уловимым гулом, оставшимся от вчерашней музыки. Он открыл один глаз. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, ударил прямо в зрачок – острый, белый, безжалостный, как скальпель.
Он застонал и попытался повернуться. Тело отозвалось скрипом и протестом каждой мышцы. Он лежал не в постели, а на холодном мраморном полу гостиной, завернутый в полувлажный от пролитых напитков ковер. Воздух в комнате был спертым и тяжелым, пахнущим перегаром, сигаретным пеплом, потом и чем-то кислым – следами человеческого веселья, которое всегда скисает к утру.
Он поднялся на локти. Мир поплыл. Картина открылась во всей своей неприглядной славе: пустые и опрокинутые бутылки, словно павшие солдаты на поле боя гедонизма; пятна на бархатном диване; чей-то серебряный блесток, прилипший к стеклу столика; одиночная туфля на высокой шпильке, брошенная у камина.