Николас Халифа – Исповедь Нарцисса (страница 2)

Она посмотрела на него. Прямо в глаза. И в этом взгляде не было ненависти. Не было даже упрека. Была только бездонная, непостижимая для него печаль. Печаль не от его отказа, а от чего-то большего. От мира, в котором такие, как он, правят. От молчания, которое окружает ее горе.

Она медленно, будто кости ее вот-вот рассыпятся, опустилась на колени. Не с мольбой. С обрушением. Ее маленькое тело сжалось на холодном каменном пороге его виллы.

– У меня ничего нет, – прошептала она, глядя не на него, а куда-то в пространство за его спиной, в этот сияющий, бесполезный рай. – Ни денег, ни надежды. Только он. Мигель. Моя кровь. Мой свет. Без него… – голос ее пресекся. Плечи затряслись. Но слез так и не потекло. Они остались там, внутри, в этом пересохшем море. – Я боюсь остаться одна.

Последние слова она сказала так тихо, что он почти не расслышал. Но они прозвучали в тишине его подъезда громче, чем рев Ferrari.

Он почувствовал что-то. Не жалость. Не сострадание. Что-то другое. Раздражение, смешанное с дискомфортом, как если бы на идеально отполированный паркет упала грязная капля дождя. Ее страдание было реальным. Осязаемым. И оно вторгалось в его пространство, нарушая стерильность.

– Встаньте, – сказал он резко. – Это бесполезно.

Она подняла на него глаза. И в них он увидел нечто, что заставило его отвести взгляд. Полное понимание. Понимание того, кто он есть. Пустая оболочка в дорогой одежде.

Медленно, цепляясь за косяк двери, она поднялась. Выпрямила спину. Собрала свою сумку. Она ничего больше не сказала. Просто повернулась и пошла прочь, растворяясь в сумеречной дымке за пределами его освещенного периметра. Ее тень, короткая и бесформенная, на мгновение перечеркнула луч прожектора, а затем исчезла.

Он закрыл дверь. Звук замка, щелкающего с безупречной точностью, отозвался в холле эхом.

Он вернулся к своему бокалу. Поднял его. Сделал глоток.

И почувствовал.

Виски, то самое, шестидесятилетнее, с нотами дуба, ванили и темного шоколада, внезапно стало горьким на его языке. Горьким, как полынь. Как пепел.

Он поставил бокал на стойку. Звук хрусталя о мрамор прозвучал неестественно громко.

Вилла снова была тиха, идеальна, сияюща. Но что-то изменилось. Воздух больше не был стерильным. В нем, едва уловимо, висел запах старого пальто, пыли и несбывшейся молитвы. И где-то в глубине его блестящей пустоты, как заноза под идеально отполированным ногтем, застрял образ маленькой сгорбленной спины, уходящей в ночь.

Глава 3: Слёзы на мраморе

Она пришла на следующий день. Ровно в тот же час, будто была частью нового, неприятного расписания. Вальтер увидел ее на мониторе и на секунду замер. Он думал, она не вернется. Думал, что ее сломил его холод. Но она стояла там, такая же маленькая, такая же несгибаемая, с тем же светом отчаяния в глазах.

Он открыл дверь, уже с бокалом в руке, на этот раз полным до краев. Он не сказал ни слова, просто отступил, позволив ей войти. Жест не великодушия, а усталости. Ему надоело слушать стук в дверь.

Инес Гарсиа переступила порог, и ее старые туфли с мягкой подошвой бесшумно встали на мраморный пол с подогревом, который стоил больше, чем все, что она когда-либо имела. Она замерла, ослепленная светом, оглушенная тишиной. Ее взгляд скользнул по высоким потолкам, по абстрактной скульптуре из полированного металла, по стенам, окрашенным в цвет «lunar ambient» – специально разработанный оттенок серого, который, как утверждал дизайнер, «успокаивает душу».

Ее душа, казалось, не была успокоена. Она сжала свою сумку еще сильнее.

– Сюда, – бросил он, направляясь в гостиную. Он не предложил снять пальто. Не предложил сесть. Но она последовала за ним, ее шаги были беззвучными призраками в этом пространстве.

Гостиная была обставлена мебелью от B&B Italia – угловатые, низкие диваны, обтянутые бархатом цвета антрацита. Он опустился в один, откинувшись на спинку, демонстрируя непринужденность, которой не чувствовал. Она стояла перед ним, как школьница у директора.

– У вас есть пять минут, – сказал он, глядя не на нее, а на золотистую игру виски в бокале. – Чтобы сказать то, чего не сказали вчера. И чтобы убедить меня, что это хоть что-то значит.

Она не стала умолять снова. Она просто обвела взглядом комнату, этот храм его самолюбования, и ее глаза остановились на единственном «живом» объекте – на камине, в котором холодно и идеально лежали поленья из обожженной керамики. Настоящий огонь мог бы оставить копоть.

– Мою дочь звали Мария, – начала она тихо. Голос был ровным, лишенным дрожи. Это был голос человека, который пересказывает сон, в который уже не верит, но должен верить, потому что больше ничего нет. – Ее мужа – Карлос. Они умерли семь месяцев назад. В авиакатастрофе. Над Аризоной.

Он кивнул, не глядя. Богатая статистика. Бедная трагедия.

– Мигелю было шестнадцать. Он остался со мной. Мы жили… мы живем в Ист-Лос. В маленьком доме. Он хороший мальчик. Учился. Работал после школы, помогал. А потом… три недели назад он не вернулся домой.

Она замолчала, глотая воздух. Ее пальцы белели на ручке сумки.

– Полиция? – спросил он механически, уже чувствуя знакомую скуку. Беглец. Улица. Наркотики. Исход предсказуем, как падение ножа.

– Они говорят, он, наверное, с друзьями. Что он вернется. Что мальчишки… – она качнула головой, и в этом движении была вся горечь мира. – Но он не такой. Он не ушел бы. Не оставил бы меня. Он знал… он знал, что я боюсь.

И тут она сломалась. Не громко. Без истерики. Ее ноги просто подкосились, и она опустилась на колени на холодный мрамор, не на ковер. Ее маленькое тело согнулось, лоб почти коснулся пола. Плечи задрожали. Но плача не было. Были лишь тихие, прерывистые всхлипы, которые ее тело, казалось, выталкивало наружу против собственной воли.

– Я боюсь остаться одна, – выдавила она сквозь спазм в горле. – Я маленькая. Мир такой большой. И он… он был моими глазами. Моими ногами. Моим… всем.

Вальтер смотрел на нее. Он ждал слез, театральных рыданий, манипуляций. Но их не было. Была только абсолютная, обнаженная уязвимость. Человеческая душа, вывернутая наизнанку на его идеально отполированном полу. Это было отвратительно. И… гипнотизирующе.

Его аналитический ум, тот самый, что разгадывал заговоры корпораций и политические интриги, спал глубоким сном последние годы. Теперь он начал просыпаться. Не по команде. Против его воли. Как старый двигатель, который чихает и кашляет, но все же заводится.

Он слушал ее рассказ, и в его голове, поверх жалости и раздражения, начали загораться лампочки нестыковок. Маленькие, едва заметные.

– Катастрофа, – сказал он, и его голос прозвучал резко в тишине комнаты. – Вы сказали, над Аризоной. Рейс какой компании?

Она подняла на него мокрое от внутренних слез лицо, сбитая с толку.

– Я… я не помню. American Airlines? United? Мне прислали бумаги… У меня…

– Никто вам не прислал бумаг, – отрезал он. Его взгляд стал острым, сканирующим. Он видел не плачущую старуху, а набор данных. – В таких случаях все идет через адвокатов, страховых комиссаров. Это занимает месяцы. Семь месяцев – вы бы до сих пор были в процессе. У вас на руках была бы стопка документов. Вы бы помнили название компании. Вы бы ненавидели это название.

Она смотрела на него, широко раскрыв глаза. В них не было лжи. Только путаница и новая, щемящая боль – боль от того, что ее горе подвергают сомнению.

– Я… не разбираюсь в этом. Мне помогала соседка. Она говорила по-английски лучше.

– Ладно. Пропал три недели назад. Что было в день исчезновения? Последний раз вы его видели?

– Утром. Он пошел в колледж. В общественный колледж на Вестерн-авеню. У него была пара в восемь утра. Он всегда…

– Всегда возвращался домой после занятий?

– Да. Он приходил, обедал, потом шел на подработку в автомастерскую на Санта-Моника.

– Какое у него было расписание в колледже в тот день?

Она замерла. Моргнула. В ее глазах замелькала паника.

– Я… не знаю точно. У него была математика, я думаю. И английский.

– Вы думаете. У вас нет его расписания на холодильнике? Он вам не рассказывал?

– Рассказывал! Но я… я старалась запомнить, но цифры, названия… – она замолчала, и ее губы задрожали. Она чувствовала, что проваливает тест. Тест на право страдать.

И тут он это увидел. Самая главная нестыковка. Она лежала не в фактах, а в ней самой.

Ее страх. Он был экзистенциальным. «Боюсь остаться одна». Это был страх ребенка в темной комнате. Но когда она говорила о Мигеле, о его исчезновении, в ее страхе не было… злости. Не было того дикого, животного негодования, которое испытывает родственник, когда у него забирают самое дорогое. Не было вопроса «КТО?». Был только вопрос «ГДЕ?» и бесконечное «почему он оставил меня?».

Страх одиночества у нее был сильнее страха за его жизнь.

Это было неестественно. Криво. Даже для бедной, необразованной, сломленной женщины.

«Правда всегда крива, даже в устах невинных», – пронеслось в его голове старым, запыленным афоризмом. Она не лгала. Она говорила правду. Но правду, которую сама не до конца понимала. Или не хотела понимать.

Он вздохнул. Звук был громким в тишине.

– Встаньте, сеньора Гарсиа.

Она медленно поднялась, пошатываясь. Ее лицо было бледным, изможденным.

– Я не обещаю ничего, – сказал он, поднимаясь с дивана. – Но я… посмотрю. На пару дней. Узнаю, что говорят в полиции. Найду его расписание. Посмотрю камеры вокруг колледжа.