Николас Халифа – Исповедь Нарцисса (страница 1)
Николас Халифа
Исповедь Нарцисса
Глава 1: Блестящая пустота
Солнце Лос-Анджелеса било в окна не как свет, а как обвинение. Оно падало на белоснежные простыни королевского размера, в которых тонуло одно тело – Вальтер ди Сант-Анджело. Он проснулся не от звука, а от тишины. Тишины, которая гудела в ушах после вчерашнего виски, девушек, криков. Тишины пустого дворца.
Он открыл глаза. Потолок высотой в два этажа был украшен фреской – падший ангел, низвергающийся в облака. Художник из Флоренции делал ее месяц. Вальтер ни разу не посмотрел на нее полностью.
Похмелье было не физическим – тело давно привыкло к ядам. Оно было душевным. Ощущением, будто внутри него кто-то выпил весь воздух, оставив вакуум, который сжимался холодными тисками.
Он встал. Босые ноги утонули в ковре из шерсти vicuña – таком мягком, что казалось, идешь по облакам. Он подошел к панорамному окну, откуда открывался вид на бассейн цвета бирюзы, пальмы и, дальше, на весь Лос-Анджелес, лежащий у его ног как игрушечный город.
«Мой город», – подумал он без гордости. Просто констатация. Как «мой стул».
Он поймал свое отражение в стекле – высокий, еще сохранивший спортивную форму, с острыми чертами лица, которые когда-то называли «роковыми». Темные волосы с проседью у висков, идеально уложенные даже после сна. Холодные серые глаза. Взгляд, в котором застыла скука вселенной.
Он повернулся от окна и прошел в гардеробную. Она была размером с квартиру среднего класса. Стеллажи из черного дерева, подсветка, бесшумные моторы, вращающие вешалки. Его пальцы скользнули по рубашкам: Kiton, Brioni, прямая сорочка от Charvet. Он выбрал черную рубашку из ткани, сотканной с нитями чистого серебра – она стоила как небольшой автомобиль. Брюки от Loro Piana, такие легкие, что их вес измерялся граммами. Туфли от John Lobb, сшитые по слепку его ступни два года назад.
Одеваясь, он не испытывал удовольствия. Это был ритуал облачения в доспехи. Каждый предмет – часть панциря, который отделял его Вальтера ди Сант-Анджело от мира. От всего серого, потного, жалкого.
На кухне, отделанной каррарским мрамором, он налил себе стакан ледяной воды из фильтра, который стоил как годовая зарплата врача. Выпил залпом. В горле не было жажды. Была пустота, которую вода не заполняла.
Он взял ключи от Ferrari SF90 Stradale, лежавшие на столе из цельного куска обсидиана. Ключи были холодными и тяжелыми. Как его сердце, подумал он и тут же усмехнулся самому себе. «Сердце? Какое еще сердце? У тебя там мотор, Вальт. Высокооборотистый, мощный и абсолютно бесполезный, когда ты стоишь на месте».
Гараж открылся беззвучно. Красная машина сверкнула под светом спотов, как свежая рана. Он сел за руль. Кожа пахла дорого. Всем здесь пахло дорого. Деньгами. Властью. Смертью всего живого.
Двигатель завелся с рыком, который заставил содрогнуться даже стены. Он выехал из ворот, которые сами собой растворились перед ним. Начался день. День, ничем не отличавшийся от вчерашнего.
Он ехал по Сансет-бульвару, не замечая ни пальм, ни вывесок, ни людей. Люди были фоном, пикселями в низком разрешении. Он обогнал желтый кабриолет, из которого доносился смех. Смеялась девушка, запрокинув голову. Ее волосы развевались на ветру. Она была живой. По-настоящему живой. Он посмотрел на нее и почувствовал то же, что чувствовал, глядя на экран телевизора с выключенным звуком. Любопытство, лишенное всякого интереса.
Его телефон завибрировал. Он посмотрел на имя на дисплее – «Ариэль». Девушка с прошлой ночи. Или с позапрошлой? Он сбросил вызов. Звук шин, вгрызающихся в асфальт, был единственной музыкой, которую он хотел слышать.
Он приехал в свой офис – вернее, в то, что когда-то было офисом. Сейчас это была пустая пентхаус-студия в центре, купленная им, чтобы «быть ближе к небу». Здесь ничего не было. Ни стола, ни бумаг. Только диван, бар и еще одно панорамное окно. Он пришел сюда не работать. Он пришел сюда, чтобы быть на высоте. Буквально.
Он налил себе виски. «Macallan M», шестьдесят лет выдержки. Золотистая жидкость плескалась в хрустальном бокале, играя на свету. Он поднес его к губам, но не пил. Смотрел, как свет преломляется в алкоголе. «Я купил весь мир, – подумал он, глядя на город внизу. – Каждый его кусочек. Каждый камень, каждое стекло, каждую улыбку. Купил, арендовал или просто проигнорировал, потому что он мне не нужен. Я купил весь мир… кроме смысла».
Он выпил виски залпом. Оно обожгло горло, но не согрело изнутри. Ничего уже не согревало.
Вечером он вернулся на виллу. День прошел, как сон. Он стоял на краю бассейна, глядя в воду. В ней отражалось небо, окрашенное закатом в цвета абрикоса и пепла. И его собственное лицо, раздробленное на тысячу дрожащих кусочков рябью на воде.
Он увидел себя – и не узнал. Там, в воде, был не Вальтер ди Сант-Анджело, гений, король, бог собственной вселенной. Там был просто мужчина. Одинокий. Уставший. Пустой.
И тогда он почувствовал это. Не боль. Не тоску. Не раскаяние. Скуку. Такую глубокую, такую всепоглощающую, что она казалась черной дырой в центре его существа. Скуку от самого себя. От этого бесконечного зеркального лабиринта, где каждое отражение было им самим, и ни одно из них не было живым.
Он повернулся и пошел в дом. За его спиной вода в бассейне успокоилась, собравшись в идеальную, холодную, блестящую гладь. Последний луч солнца скользнул по поверхности и погас.
А в дверь уже стучалась маленькая, сгорбленная старушка в поношенном пальто, с глазами, полными слез, которых все деньги мира не могли осушить.
И зеркало Вальтера ди Сант-Анджело дало первую трещину.
Глава 2: Тень на пороге
Вечер опустился над Лос-Анджелесом, но вилла ди Сант-Анджело отливала собственным светом – холодным, ровным, безжизненным. Сотни встроенных светодиодов зажигались по сценарию, превращая пространство в выставочный зал для одного экспоната: него самого. Он стоял в гостиной с новым бокалом виски, глядя не на панораму города, а на отражение своих глаз в чернильной глубине алкоголя.
Стук в дверь прозвучал не как звук, а как сбой в программе. Тихий, настойчивый, чуждый ритму этого места. Сначала он решил, что это глюк акустической системы. Стук повторился. Настоящий. Деревянный. Живой.
Раздражение, острое и знакомое, кольнуло его под ребра. Кто посмел? Никто не приходил без вызова. Никто.
Он не спеша подошел к парадной дверите из цельного дуба. На мониторе домофона была черно-белая картинка. На ней – тень. Маленькая, сгорбленная, в расплывчатом пальто. Лица не было видно, только овал, опущенный вниз.
Он открыл дверь. И мир раскололся надвое.
С одной стороны – он: в рубашке за десять тысяч долларов, с бокалом кристального хрусталя, залитый идеальным светом, пахнущий парфюмом, в котором нота бергамота стоила дороже, чем жизнь этого существа на пороге.
С другой – она. Инес Гарсиа дель Торо.
Она была крошечной, чуть выше его плеча. На ней было поношенное пальто цвета промытой глины, пуговицы натянуты на живот, который, казалось, втянулся от холода или голода. В руках она сжимала потрепанную сумку из искусственной кожи – коричневую, с отклеивающимся уголком. Но не это приковало его взгляд.
Ее лицо. Морщинистое, как старая карта страданий, с глазами, которые казались невероятно огромными в этой маленькой рамке. Глазами, полными воды. Но не слез – это было что-то глубже. Целое море отчаяния, поднявшееся до самых краев и готовое пролиться.
– Сеньор ди Сант-Анджело? – ее голос был тихим, хрипловатым, с густым испанским акцентом. Он звучал как скрип несмазанной двери в его бесшумном дворце.
– У меня нет времени, – сказал он, и его собственный голос показался ему чужим – плоским, металлическим, как голос автоответчика.
– Пожалуйста. Мне нужно… мне нужно поговорить. О моем внуке.
Он взглянул на нее сверху вниз. Этот взгляд раньше заставлял трепетать миллионеров и политиков. На нее он не подействовал. Она просто стояла, впитывая его холод, как сухая земля впитывает первый ледяной дождь.
– Вы ошиблись адресом, – он сделал движение, чтобы закрыть дверь. – Социальные службы, полиция. Я не благотворительность.
– Его зовут Мигель! – вырвалось у нее, и голос на мгновение сорвался, став пронзительным, как крик раненой птицы. – Он пропал. Три недели. Полиция… они говорят «беглец». Ищут не там. Я знаю. Я его бабушка, я знаю!
Он заметил ее руки. Маленькие, с узловатыми пальцами, с темными пятнами на коже. Они бессильно сжимали и разжимали ручку сумки. На одном пальце – тоненькая полоска белой кожи. След от обручального кольца, которое, вероятно, давно продали.
– Мне жаль, – сказал он, и в этих словах не было ни капли сожаления. Была констатация факта, как «мне жаль, но лифт не работает». – Я не беру такие дела.
– Почему? – в ее голосе впервые прозвучала не мольба, а недоумение. Искреннее, детское.
Он усмехнулся. Коротко, беззвучно. Это был хороший вопрос. Почему? Потому что это пахнет потом, слезами и безнадежностью. Потому что платить нечем. Потому что это – жизнь, настоящая, грязная, не упакованная в шелк и не покрытая лаком, и он давно отучил себя замечать такую жизнь.
– Потому что милосердие – валюта бедных, сеньора, – сказал он, и слова вышли отполированными, как галька. – А я работаю только с твердыми активами. Деньгами. Властью. Информацией. У вас этого нет. Следовательно, у нас нет предмета для разговора.