Николь Краусс – В сумрачном лесу (страница 35)
Не так давно, сказал мне Фридман, он нашел следующие строки в «Дневниках» Кафки: «У тебя есть возможность – насколько вообще такая возможность существует – начать сначала. Не упускай ее». И еще через несколько страниц: «О прекрасный миг, мастерское обрамление, заросший сад. Ты огибаешь дом, и по садовой дороге тебе навстречу мчится богиня счастья»[17]. Эти записи датировались первыми днями в Цюрау, но Фридман сказал, что ему трудно поверить, что они написаны не в Рехавии после переезда.
Когда я призналась, что озадачена, он снова полез в кожаный портфель и достал последнюю ксерокопию, подтолкнув ее ко мне через стол. Отрывок, о котором шла речь, был подчеркнут от руки дрожащей линией. «Почему я хотел уйти из мира?» – говорилось там.
Я прочла невероятный отрывок три раза. В верхнем правом углу страницы стояло название книги, из которой он был взят, «Письма к Фелиции»[19]. Когда я снова подняла голову, Фридман смотрел на меня. «Нужно ли вам напоминать, – прошептал он, – что Шокен опубликовал эти письма только в 1963 году?» Стараясь поспеть за ним, я спросила, не намекает ли он на то, что Брод вставил в опубликованные им страницы из дневников и писем Кафки что-то, что Кафка писал после 1924 года? Фридман улыбнулся уголком губ. «Скажите, дорогая моя, – произнес он, – вы правда верите, что Кафка написал восемьсот писем одной женщине?»
Я начала постепенно осознавать, о чем именно Фридман собирается меня попросить: похоже, написать не окончание настоящей пьесы Кафки, а настоящее окончание его жизни. Макс Брод, его туман и халтура давно исчезли. Скоро исчезнет и Ева Хоффе. Тем временем Верховный суд наконец примет решение по делу, и, если Ева Хоффе проиграет, что практически неизбежно, тайные архивы Кафки будут переданы библиотеке, его ложная смерть и тайный переезд в Палестину будут открыты миру. Неужели Фридман хочет забежать вперед этой истории, чтобы проконтролировать, как именно она будет написана? Сформировать через художественную литературу историю посмертной жизни Кафки в Израиле, как Брод сформировал каноническую историю его жизни и смерти в Европе?
Словно почувствовав, что я понимаю, в чем дело, Фридман поспешно двинулся к концу истории. Вновь построенный район Рехавия, сказал он мне, вскоре заполнился интеллектуалами из Берлина и Вены, которые играли на Теннисплац, встречались в открытых ими кофейнях и строили дома в стиле ар-деко наподобие тех, которые оставили в Рейнской области. Кафка переехал туда в 1925 году, и в том же году Брод опубликовал в Европе «Процесс». Уже тогда был риск, что в Рехавии писатель встретит кого-то, кто знал его по старой жизни, но в следующем году, когда в Европе вышел «Замок», ситуация стала совсем безвыходной. По его собственной просьбе Кафку перевезли в кибуц на севере, рядом с Галилейским морем. Там ему предоставили простой домик на краю лимонных рощ и поставили работать, также по его просьбе, под началом главного садовника. Жизнь кибуца ему подходила. Поначалу его замкнутость и стремление к одиночеству не одобряли, но со временем он приобрел репутацию умелого садовника, который много возится с растениями, а когда он нашел способ вылечить заболевший древний платан, в тени которого часто собирались члены кибуца, ценность его была окончательно подтверждена, и его оставили в покое, пусть живет, как ему нравится. Его очень любили дети за то, что он делал им куколок и самолетики из пробкового дерева, и за его озорной юмор. Кафка любил плавать и как минимум раз в неделю купался в Галилейском озере, при этом заплывал так далеко, что людям на берегу казался всего лишь крошечной черной точкой.
Следующие пятнадцать лет он прожил в неизвестности в кибуце. Пока во всем остальном мире слава писателя Кафки росла, сказал Фридман, в Израиле он оставался неизвестен. Первый перевод на иврит романа Кафки – это была «Америка» – Шокен организовал только в 1945 году. «Процесс» перевели в 1951 году, а «Замок» только в 1967-м. У Шокена были причины ждать так долго, но даже когда Кафка стал доступен на иврите, в Израиле его не полюбили. Он был писателем галута[20], воплощавшим бесприютность изгнания, принявшим приговор своего властного отца, а это плохо сочеталось с «мускулистой» культурой сионизма, которая требовала полного разрыва с прошлым и ниспровержения фигуры отца. Только в 1983 году, в год столетия со дня его рождения, в Израиле была наконец организована конференция по Кафке, но полного собрания его сочинений на иврите не существует до сих пор. Однако именно это пренебрежение позволило Кафке сохранить свою анонимность и свою свободу.
Герман Кафка, который едва пережил похороны Франца, так никогда и не оправился после этой потери: здоровье его резко ухудшилось, ему пришлось пользоваться инвалидной коляской, и в 1931 году жестокий и властный отец, в тирании и бесчувственной невосприимчивости которого Кафка видел причину большинства своих страданий, умер сломленным. Наверняка Кафка испытал страдания другого рода, когда узнал, что так тщательно срежиссированная им смерть и траур, о которых он по-детски фантазировал, ускорили смерть его отца. Должно быть, это заставило его усомниться, был ли отец хоть вполовину тем колоссом, которого он так боялся. В марте 1939 года войска Гитлера вошли в Прагу, и в 1941 году двух старших сестер Кафки с семьями отправили в гетто в Лодзи. Оттла оставалась в Праге до августа 1942 года, когда ее депортировали в Терезиенштадт. Брат и сестра почти наверняка переписывались, но если что-то из этой переписки и сохранилось, то оно должно быть спрятано в сокровищнице на улице Спинозы. В октябре следующего, 1943 года, сказал мне Фридман, Оттла вызвалась сопровождать группу детей из Терезиенштадта за границу, в безопасное место, как она считала. На самом деле их отвезли в Освенцим и убили в газовой камере. Последнее известное письмо Оттлы написано мужу, который не был евреем и поэтому смог остаться в Праге с двумя их дочерями. Она сообщала, что у нее все в порядке. Наверное, что-то подобное она написала и брату. Прошло еще почти шесть месяцев, прежде чем до Кафки дошла весть о ее смерти.
«Думаю, после этого он уже никогда не был прежним», – сказал Фридман. Вскоре Кафка уехал из кибуца и начиная с 1944 года жил в разных квартирах в Тель-Авиве, меняя адреса и мучаясь мыслью, что его найдут и раскроют. В 1953 году садовник Аншель Пелег в последний раз переехал. Он полюбил пустыню еще в свои первые поездки туда – врачи рекомендовали сухой воздух, полезный для его легких. После пятнадцати лет в кибуце и вечных переездов в Тель-Авиве вещей у него было очень мало. Макс Брод, который к тому времени тоже жил в Тель-Авиве, хранил все его бумаги. Так что у него был с собой только маленький чемоданчик и рюкзак, полный книг, когда он отправился в пустыню на джипе, предоставленном Шокеном.
Леса Израиля
Эпштейну снилось, что он идет через древний лес. Было холодно, так холодно, что его застывшее дыхание висело в воздухе. Снег усыпал черные иглы сосен, в воздухе пахло смолой. Все было темным: сырая земля, огромные высокие ветви деревьев, омываемые приглушенным светом из облаков, кора, свисающие сверху шишки, – все, кроме белого снега и красных тапочек у него на ногах. Окруженный высокими деревьями, он чувствовал себя под защитой, в безопасности от всего, что может захотеть нанести ему вред. Ветра не было. Мир был неподвижен, и эта неподвижность была очень близка к радости. Он шел долго, снег хрустел у него под ногами, и только споткнувшись о корень, который вылез на тропинку, он опустил глаза и увидел свои тапочки. Они были из красного фетра, привез их кузен матери из Европы, и красоты в них было больше, чем пользы, – подошвы такие тонкие, что едва-едва защищали ноги от холодной земли. Его наполнило ощущение, какое бывает, когда видишь что-то давно забытое, но очень знакомое, и в этот момент он понял, что все-таки не вырос. Каким-то образом, хотя никто об этом и не знал, даже он сам, он все это время оставался ребенком.
Наконец он вышел на поляну и в центре ее увидел каменный постамент. Он нагнулся, смахнул с него снег, и под его застывшими от холода пальцами появились золотые буквы:
В ПАМЯТЬ О СОЛЕ И ЭДИ
СОЛНЦЕ И ЗЕМЛЯ
Проснувшись, дрожащий Эпштейн обнаружил, что простыни промокли от пота. Он поплелся через гостиничный номер к кондиционеру, гнавшему ледяной воздух, и отключил его. Отодвинув тяжелые шторы, он увидел, что уже утро. Он раздвинул стеклянную балконную дверь, и в номер влетел теплый ветерок, неся с собой шум разбивающихся о берег волн. Он почувствовал на коже солнечные лучи и вдохнул соленый ветер. Все еще во влажной пижаме, он наклонился над перилами, глядя на маслянистый свет, тяжело лежащий на поверхности воды. Он подумал, что надо бы еще поплавать. Это будет приятно после странной напряженности последних дней. Он снова вспомнил о русском, который вытащил его из воды, вспомнил, как тот рассмеялся и похлопал Эпштейна по спине в ответ на предложение вознаграждения, сказав, что, если Эпштейн не полезет больше в воду, это будет для него достаточным вознаграждением. Но с какой стати ему больше не лезть в воду? Наоборот, именно потому, что он чуть не утонул, ему надо немедленно двинуться обратно в море, прежде чем от страха не скопится напряжение и не возникнет психологический блок. Он хорошо плавает, он всегда хорошо плавал. Просто на этот раз он будет внимательнее. И вообще, сегодня вода спокойнее.