Николь Краусс – В сумрачном лесу (страница 36)

Но, когда он вернулся в прохладную комнату, чтобы поискать плавки, сон про лес, тьму и белый снег снова всплыл у него в сознании так же отчетливо, как и раньше. Внезапно он уловил некую суть сна и в волнении остановился перед неубранной кроватью. Он уселся на одеяло, потом вскочил и зашагал по комнате. Но почему же ему раньше не пришло это в голову? Снова выйдя на балкон, он высунулся, чтобы увидеть весь пейзаж сразу. Конечно – ну да, это будет так уместно!

Он порылся в пропотевших простынях в поисках телефона, на мгновение вспомнив о том, который пропал. Интересно, где он сейчас? Где-то в Рамалле, наверное, звонит в Дамаск. В смятой постели телефона не было. Он проверил стол, потом вернулся к кровати, приподнял книгу, которую перед сном положил раскрытой на прикроватный столик, и обнаружил свой новый телефон между страницами. Он набрал номер своей помощницы Шарон, но через два звонка вспомнил, что в Нью-Йорке сейчас глубокая ночь. После шести звонков он сдался и позвонил вместо этого кузену.

– Моти, это Юлиус.

– Подожди…!ארח!ארח תכיתח Невероятно! Этот паршивец просто повесил трубку! Что ты сказал? Давай, я слушаю!

– С кем мне поговорить насчет посадок…

– !הלב

– Что?

– Да-да, поговорить с кем о чем?

– О деревьях. О посадке деревьев.

– О деревьях? Для этого, как там это…

– Ну да, о деревьях! Так, как это делалось еще до образования государства. Мама посылала меня с бело-голубым ящиком собирать средства… – Эпштейн помнил, как позвякивали монеты в жестяном ящике, пока он бегал от дома к дому, но не мог вспомнить название фонда. – Кажется, «Деревья для склонов Иерусалима». Для горы Хеврон, наверное. Потом на занятиях в еврейской школе нам показывали фотографию детей, одетых в кова тембель и сажающих саженцы, на которые мы в Америке собрали деньги.

– Что, Керен Каемет ле-Исраэль?

– Да, погоди… Еврейский национальный фонд, так? Ты меня можешь связать с кем-нибудь оттуда?

– Ты что, деревья хочешь сажать, Юда? – спросил Моти, назвав его еврейским именем, которым Эпштейна звали в детстве.

– Не деревья, – тихо сказал Эпштейн, – а целый лес. – У него мурашки побежали по коже, когда он вспомнил покой, скопившийся под мягкими темными кронами.

– Деревьев у нас хватает. Теперь проблема в воде. Последнее, что я слышал, – это что они там работают над превращением соленой воды во фрукты. Не удивлюсь, если тебя попробуют вместо деревьев уговорить вырыть дыру в земле. Мемориальный резервуар Эдит и Соломона Эпштейн.

Эпштейн представил себе дыру имени своих родителей и падающий в нее зимний дождь.

– Ну конечно же, деревья все еще сажают, – резко сказал он. – Так ты сможешь мне найти телефон? Если не сможешь, я попрошу консьержа.

Но Моти ни за что не допустил бы, чтобы Эпштейн обратился к кому-то другому с поручением, которое он мог выполнить сам и за которое был шанс потом что-то получить.

– Дай мне полчаса, – сказал он Эпштейну, зажигая сигарету и выдыхая дым в телефонную трубку. Он пообещал, что, когда доедет до Петах-Тиква, кое-кому позвонит. Вроде бы он знает одного человека, у которого связи в этом фонде. Эпштейн в этом и не сомневался: Моти воевал на трех войнах, дважды женился и разводился, имел больше профессий, чем Эпштейн мог запомнить, и он в состоянии был найти что угодно и кого угодно.

– Скажи им, что я хочу создать лес. Сосны – докуда видит глаз.

– Ага, лес на два миллиона долларов, я им скажу. Но боже ты мой, это больно слушать. Если передумаешь, могу показать тебе отличное местечко, сплошь стекло и итальянский мрамор и джакузи с видом до самой Сицилии.

Однако днем Моти перезвонил и сказал Эпштейну, что договорился обо всем.

– Встречаемся с ними завтра, – сказал он. – В час дня в «Кантине».

– Спасибо. Но тебе приходить не обязательно. Это не в твоем вкусе. Там не будет голых женщин.

– Вот это меня и беспокоит. Что ты делаешь с твоей жизнью – это твое дело, но тебе шестьдесят восемь, Юда, ты не будешь жить вечно, и вот ты наконец разведен и свободен, а думаешь при этом только о раввинах и лесах и не обращаешь внимания на то, что везде всегда есть голые женщины. Я на одну сейчас как раз смотрю, на ней желтый сарафан. И это такая радость, скажу я тебе, какой тебе никогда не даст лес в память о твоих родителях, которые, насколько я помню, никогда деревьями не интересовались. Или я не прав, Юда? А вот женщина… такое твой отец, да благословенна будет его память, мог бы понять. Подумай о том, что я тебе говорю. Увидимся завтра в час, – сказал он и, прежде чем отправиться с визитом соболезнования, который был у него в планах, позвонил владельцу «Кантины» и попросил отложить самую дорогую бутылку шардонне.

Через несколько дней Эпштейн стоял на вершине горы, а рядом с ним были глава отдела по работе с населением Еврейского национального фонда, одна из экспертов фонда по лесоводству и Моти, который настоял на том, что поедет с кузеном, а со своей работы в компании по торговле недвижимостью он может отпроситься. Директор Еврейского национального фонда по развитию находился сейчас за границей, но Эпштейн отказался ждать, и к нему направили главу отдела по работе с населением, маленькую пиарщицу в дешевых темных очках, на которой сегодня были неудобные босоножки. Она весь день провела за рулем и, свозив его на три разные площадки, уже практически исчерпала все, что могла предложить населению, и начала терять терпение. Последняя площадка, на которую она его возила, сильно пострадала от лесных пожаров и отчаянно нуждалась в восстановлении. Его дара было бы достаточно, чтобы заново засадить всю пострадавшую территорию, объяснила она. Когда-нибудь его дети придут погулять в прохладной тени леса имени их бабушки и дедушки, и дети его детей, и, милостью Божьей, еще и их дети потом.

Но Эпштейн, оглядев пейзаж из обгорелых пней, покачал головой.

– Не то, – пробормотал он и пошел обратно к машине.

А что он конкретно ищет, поинтересовалась глава отдела по работе с населением, догоняя его.

– Вы же слышали, – вставил Моти, снова плюхнувшись на заднее сиденье рядом с экспертом по лесоводству, молодой женщиной в шортах цвета хаки, которая прекрасно разбиралась во всем, что касалось деревьев, и, с точки зрения Моти, единственная делала этот день терпимым. – Он говорит «не то» – значит, не то. Ялла!

Глава отдела по работе с населением, сидевшая за рулем, сдвинула ремешок босоножки и потерла волдырь на пятке, а Эпштейн еще раз повторил, что узнает подходящее место, когда его увидит. Так что она подавила раздражение и запустила двигатель, включив кондиционер на максимум и промокнув потный лоб салфеткой, на которой остались следы ее оранжевого макияжа. Моти у нее за спиной начал вытряхивать из мятой пачки сигарету, но, почувствовав неодобрительный взгляд Галит, эксперта по лесоводству, сунул пачку обратно в карман, откашлялся и снова посмотрел на свой телефон, чтобы проверить, есть ли сигнал. Галит, наклонившись вперед, рассказала Эпштейну о лесопосадках, которые фонд проводил в вади[21], чтобы остановить эрозию. Но Эпштейна не интересовали посадки в вади, так что в конце концов она тоже замолчала и откинулась на спинку сиденья, поскольку уже рассказала Эпштейну почти все, что знала о Средиземноморском регионе, Ирано-Туранском регионе и регионе Сахара-Синди, о засушливых и полузасушливых почвах, о среднем ежегодном количестве осадков, о количестве сеянцев на один дунам[22], качестве почвы, склонах и равнинах, Иорданской впадине, о литологии горы Хеврон, преимуществах средиземноморского дуба, фисташкового дерева, рожкового дерева, тамариска, иерусалимской сосны – названия эти, как ей казалось, заставляли что-то шевелиться в глубине его души, хотя все же не затрагивали то, что он на самом деле хотел знать.

Через двадцать минут они въехали в зону приема мобильных сетей, и телефон главы отдела по работе с населением загудел – из офиса прислали последний потенциальный адрес. Моти испустил печальный стон и откинул голову, то ли из-за эсэмэсок, только что пришедших на его собственный телефон, то ли потому, что он уже решил, что деньги Эпштейна в безопасности и на сегодня он свое дело сделал.

Моти медленно повернул голову, открыл глаза и посмотрел на Галит.

– Милая, – сказал он тихо на иврите, – а ты, кроме деревьев, что-нибудь любишь? Потому что если ты сможешь так устроить, чтобы с этим лесом ничего не вышло, я обеспечу тебе неделю в отеле в Эйлате с твоим бойфрендом. У моего друга есть местечко прямо на берегу Красного моря. Будете нырять с аквалангом, валяться на пляже, и вот увидишь, ты быстро все забудешь про эрозию. – Галит в ответ на это только закатила глаза, а Моти повернулся в другую сторону и стал смотреть в пустыню.

Вот так, проехав обратно через Иорданскую долину до самой горы Хеврон, почти в пять часов дня они наконец прибыли сюда, на вершину горы в северной части пустыни Негев. И здесь, где не было ничего, кроме неба и каменистой земли, на закате окрашенной красным и золотым, Эпштейна попросили представить себе лес.

Его голову заполнил свет. Заполнил ее снизу доверху, рискуя пролиться наружу. Когда ощущение прошло и свет утек, ошеломление осталось, словно осадок, мелкий песок, такой же древний, как мир. Чувствуя, что у него кружится голова, он пошел прочь от своих спутников, остановился на скалистом выступе над склоном холма и увидел бесконечные ряды саженцев, раскрывающихся под жарким солнцем.