Никита Соколов – Мертвые шедевры (страница 3)

– Нет-нет… Я не знаю эту девушку, но вот поза… – Директор вскочил, подошёл к книжному шкафу и начал лихорадочно листать толстые альбомы. – Я где-то… Да! Вот!

Он достал большую книгу «Шедевры мировой скульптуры», быстро пролистал её и положил перед Коромысловым, тыча пальцем в страницу.

На глянцевой бумаге была черно-белая фотография мраморной скульптуры: юноша в мучительном, но прекрасном изгибе, одна рука закинута за голову, тело напряжено в последнем усилии.

– «Умирающий раб», – прочитал вслух Рогожкин. – Микеланджело. Видите? Поза… Она почти идентична.

Коромыслов, молча, сравнивал фотографии. Холодная волна пробежала по спине. Директор был прав. Это была не случайность. Это была подлинная копия, но уже сделанная не из камня, а из тела человека.

– Можно сфотографировать? – тихо спросил он.

– Конечно, конечно… А вам это поможет? – растерянно прошептал Рогожкин.

Но Егор уже не слушал. Он сделал несколько снимков страницы, поблагодарил и вышел, оставив директора в кабинете с открытым ртом и открытой книгой.

– Лена, ты не поверишь, – Коромыслов влетел в их общий кабинет, скинул куртку на стул. Лицо его было возбужденным. – Ты обратила внимание на позу?

Коркина, сидевшая за компьютером и изучавшая базу пропавших, подняла на него глаза.

– Говори.

– Я был в колледже искусств. Показал фото Рогожкину. Смотри, что он нашёл в книге. – Егор сунул перед ней свой телефон с фотографией скульптуры. – Это не просто так тело было оставлено. Это… скульптура «Умирающий раб». Микеланджело. Пятнадцатый век, вроде бы.

Коркина внимательно посмотрела на снимок, потом перевела взгляд на экран своего компьютера, где в углу висела та самая, жуткая фотография с места преступления. Её лицо стало каменным.

– Черт, – выдохнула она. – Значит, это не просто убийство маньяка. Этот урод что-то пытается нам сказать. Но что?

– Не знаю, – Коромыслов провел рукой по лицу. Внезапная эйфория от находки сменилась тяжелой усталостью. – Ладно… Мне надо домой. Ты со мной?

– Нет, – отрезала Коркина, уже снова глядя в монитор. – У меня ещё дела есть. Фото скульптуры скинь мне на почту.

– Как знаешь, но только долго не сиди.

Егор вышел, притворив за собой дверь.

Коркина откинулась на спинку стула. Щелчком мыши она развернула на весь экран фотографию тела жертвы у дуба. Рядом присланную фотографию скульптуры, где в мраморном страдании застыл «Умирающий раб».

Она переводила взгляд с одного изображения на другое. С художественного шедевра – на мёртвый, бездушный его слепок.

Глава 3

Раннее летнее утро было светлым и тихим. Москва ещё не проснулась до конца, лишь где-то вдалеке гудел мусоровоз, да изредка проносилось такси. Олег Каплин двигался по практически безлюдным улицам, и в салоне его тёмно-серого «Форд Фокуса» царила ощутимая тишина. Её нарушал только хриплый, нарочито брутальный голос из динамиков – лилась песня «Туман» «Сектора Газа». Он слушал её – этот хриплый, нарочито грубый голос, знакомый до каждой хрипотцы, – и с годами это стало ритуалом. Привычкой. Он любил «Сектор Газа» ещё со школы, с тех пор, когда бунт был простым и понятным, а музыка казалась единственно честной на свете. Сейчас она уже не будила в нём того старого задора. Она просто заполняла пустоту.

Олег припарковался на заднем дворе управления. Заглушил двигатель. На несколько секунд в салоне воцарилась абсолютная тишина. Он потянулся за кожаной папкой, и в этот момент заметил знакомые лица у входа. Коллеги. Один, выходя из «Ниссана», увидел его, сделал вид, что поправляет лёгкую куртку, и резко отвернулся. Другая пара, стоявшая у двери с утренними кофе, замолкла и проводила его слишком пристальным, оценивающим взглядом. Осторожным. Как смотрят на вещь, которая вот-вот станет проблемной. Никто не кивнул. Никто не подошёл. Эта натянутая пауза, это молчаливое отступление были красноречивее любого разговора.

Длинный, вылинявший от времени коридор управления казался сегодня особенно безлюдным и гулким. Закрытые двери по бокам напоминали глухие шкафы, где хранятся чужие секреты и карьеры. Шаги Каплина отдавались эхом. Его не торопили – на проходной пропустили без задержки, лишь мельком взглянув на удостоверение. Движение было гладким, без трения, как по конвейеру, ведущему в тупик.

Секретарь полковника, обычно невозмутимая и профессиональноотстранённая женщина за сорок, на этот раз подняла на него глаза. В её взгляде мелькнула быстрая, почти неуловимая искра сочувствия. И тут же – смущение, будто она поймала себя на чём-то запретном. Женщина быстро опустила взгляд к бумагам.

– Проходите, Олег Викторович. Полковник вас ждёт.

Этого сочувствия, крошечного, профессионального сбоя, было достаточно. Каплин понял: разговор будет нерабочий. Скорее всего, личный.

Пауза перед тяжёлой дверью кабинета затянулась. Он взялся за ручку, но сразу не открыл. Никто не крикнул «входи!». Это была та тишина, в которой уже всё решено, и теперь осталось лишь озвучить приговор. Он глубоко, почти неслышно вздохнул и вошёл.

Кабинет был просторным, без пафоса. Полковник Пирогов сидел за массивным, но старым столом, заваленным бумагами. На подоконнике стояла чахлая герань, а через открытую форточку врывался запах нагретого асфальта и городской пыли. Прямо перед ним, чуть сбоку, лежала одна-единственная тонкая папка из синего картона.

Пирогов не поднял головы сразу, дав Каплину дойти до стола. Потом медленно оторвался от документа и посмотрел на него. Взгляд был не злой, не обвиняющий, а просто усталый. Усталый от необходимости делать то, что сейчас предстояло.

– Садись, – сказал он, предлагая жестом.

Каплин сел. Спина сама собой выпрямилась, приняла привычную служебную форму.

Пирогов откинулся в кресле, сложив руки на животе. Секунду молчал, изучая подчинённого. Первый вопрос прозвучал коротко, обрубком, без предисловий:

– Ты понимаешь, что сделал?

Голос был ровным, без повышения тона.

Каплин отвечал так же, глядя полковнику прямо в глаза:

– Да.

Больше пояснений не требовалось. Не требовалось оправдывать тот самодеятельный штурм клуба «Z», который он и Черкасов провернули, точно зная, что там творилось. Знали, но не могли доказать. Операция дала «слишком ранний» результат – они вынесли оттуда девушек, но Новожилов сбежал. А задержать его «законно», с уликами в руках, уже не получалось. Не требовалось объяснять, почему два опера, действуя вразрез с любым планом, пошли на принцип и остались с пустыми руками. Они оба всё понимали. Роберт Новожилов был не просто подозреваемым. Он был организатором целой системы.

Полковник не стал обвинять дальше. Не стал и оправдывать. Он заговорил об общих, почти абстрактных вещах, глядя куда-то мимо Каплина, в стену.

– У любой работы есть границы, Олег. Не те, что в уставе прописаны. Другие. И за эти границы выходить – себе дороже. Последствия бывают разными. Вот если бы ты тогда подождал, дал оступиться Новожилову, совершить ошибку…

Он сделал паузу, перевёл взгляд обратно.

– Теперь некоторые люди… решили, что ты стал проблемой. И тебе надо исчезнуть… Понял?

Каплин молча кивнул. Имена не звучали. Они и так висели в воздухе кабинета.

– Тебе придётся уйти, – констатировал Пирогов, и в его голосе впервые прозвучала нечто вроде сожаления. – Штурм был… не по правилам. Новожилов – чист, по крайней мере, на бумаге. А ты натворил дел прошлой ночью… Сейчас на тебя будет открыта охота.

Каплин не оправдывался. Не спорил. Он сидел неподвижно, глядя на тонкую синюю папку. Спор здесь был бессмысленен. Это был не суд, а приведение в исполнение уже вынесенного вердикта.

Полковник молча, одним движением пальца, пододвинул папку через стол.

Каплин открыл её. Внутри – несколько листов. Приказ о временном переводе. Ходатайство. Сухие, казённые формулировки: «В интересах службы…», «Для передачи опыта работы…». И название – небольшой город Заречье, которого он на карте с ходу и не нашёл бы.

– Просто отработаешь там пару лет, – голос Пирогова стал будничным, деловым, будто они обсуждали командировку. – Пока всё не уляжется, не забудется. А потом вернёшься. На другое место, может. Но вернёшься.

Он замолчал, давая словам осесть. Потом добавил, уже тише, почти конфиденциально:

– Там спокойнее, Олег. Иногда это полезно – собраться с мыслями. Отдохнуть от… всего этого. – Он неопределённо махнул рукой, будто указывая на весь город за окном и на всю систему, в ней заключённую. – Ты же понимаешь, что если останешься здесь… Тебе просто не дадут жизни. За Новожиловым стоят очень серьёзные люди. Сейчас решают – открывать на тебя дело или нет. Этот перевод… это не наказание. Это возможность уйти красиво. Сохранить погоны.

Каплин взял ручку, которую молча протянул полковник. Пластик был холодным и скользким. Он подписал документы в отмеченных местах. Звук скрипевшего по бумаге стержня казался в тишине кабинета невероятно громким, царапающим.

На выходе, когда Олег уже взялся за ручку двери, полковник сказал ему в спину, не повышая голоса:

– Олег. Живи там аккуратно. Не высовывайся. Как только всё уляжется – я тебя оттуда вытащу. Обещаю.

Каплин не обернулся. Просто кивнул, больше для себя, и вышел.

Москва за стенами управления уже полностью проснулась и гудела, как огромный, равнодушный механизм. Грохот машин, голоса, шум стройки где-то неподалёку – всё это жило своей жизнью, стремительной и неостановимой. Он вышел на улицу и остановился, впервые за сегодня позволив себе просто постоять. Папка с переводом была невесомой в руке, но давила тяжестью. Солнце уже припекало спину, нагревая темную ткань пиджака.