Никита Лужбин – КУБ. Вариант 14 (страница 3)
День 287. Нейро-коридор.
Алекс плывёт по тоннелю воспоминаний, как сквозь развернутую ДНК. Все сцены проносятся перед глазами. Его первый поцелуй под дождём. Рождение Ани и её первый младенческий крик. Похороны сестры и на них девочка в белом. Последний день работы. Комната с мониторами.
Каждое переживание анализируется, разбивается, копируется. Как будто кто-то вскрывает его душу по швам, достаёт каждую капельку боли, каждый смех — и говорит: «Это можно повторить. Это можно улучшить.» но не спрашивает: «А нужно ли?».
Голос из ниоткуда:
И тогда — он открывает глаза и видит.
Стеклянный куб размером не больше футбольного поля. Стены куба прозрачные, но за ними — ничего. Только пустота. Иногда — мелькают образы города, леса, океана… как будто куб путешествует. Пол сделан из идеального, похожего на лёд материала. Но он слишком гладкий, слишком белый, слишком правильный. Воздух тут резкий, с металлическим привкусом, как в операционной после хирургии.
На миг за стеклом возникли руины башни с обвалившейся крышей, покрытой плющом. И в окне башни мелькнул силуэт человека. Настоящего. Который смотрит на него.
На внутренней стороне стеклянной стены, выцарапанная чем-то острым, большая строчка:
Ни даты. Ни подписи. Ни имени. Только эти слова. Как приказ, как предупреждение, как мольба, как проклятие.
Алекс ещё слишком слаб, чтобы подойти ближе и ощутить шероховатость надписи. Он уверен, что точно не его рука их написала. Точно не сейчас. Но он знает — он их видел раньше. В других циклах. В других вариантах. Каждый раз, просыпаясь, он находил эту надпись — где-то в углу, на потолке, под неправдоподобным ледяным полом. И каждый раз она была свежей. Как будто кто-то пишет её снова и снова. Даже когда он забывает.
Он не знает, что значит «Ждите развития». Не знает, чего ждать. Но он знает одно, если эта надпись здесь — значит, он ещё оригинал. А если она исчезнет — значит, он снова совершит самую большую ошибку в своей жизни.
Алекс пытается встать. Мышцы не слушаются, спину ломит, пальцы онемели, а глотка пересохла, потому что ему очень сильно не хватает воды. Когда он дышит то в горле хрипит, будто внутри песок.
Он смотрит на свои трясущиеся руки. На них синие выпирающие вены, как у старика. На левой руке шрам от ожога. Тот самый, который он получил из-за Ани, когда она потянула полную кипящей воды кастрюлю с включённой плиты. Он схватил её, чтобы она не упала на Аню, и обжёгся. Он помнит этот день. Он был настоящим.
Его волосы отросли до плеч и спутались. Глаза серые, будто он не спал лет десять.
Вспышка…
Аня падает в реку. Экран компьютера. Электронная форма заявления. Слезы жены. Подпись. Пустая детская комната.
Он понимает, что никогда не выходил из этого места. Его жизнь — это загрузка. Его страхи — это данные. Его любовь — это материал для копии.
И тогда приходит мысль, тихая, как скрип льда под ногами: «Если я — единственный, кто помнит, что было больно… значит, я — последнее, что ещё человечно.»
Но теперь ещё кое-что. Воспоминания приходят всё больше и больше. Он сам во всём виноват.
Алекс был психологом. Не просто специалистом, а человеком, который вошёл в эту профессию не ради науки, а из-за собственной потери. Помнит, как в последний день Аня проснулась ночью от кошмара.
— Папа, — прошептала она, — мне снилось, что я исчезаю.
— Ты никуда не денешься, — сказал он.
— А если я стану другой девочкой?
Он не ответил, потому что уже нажал кнопку «Подтвердить». Он уже отдал её, просто не сказал ей этого вслух.
Алекс сжимает челюсти от напряжения. Вкус крови ощущается на губах. Боль. Настоящая боль. Он не боится её. Потому что боль — это единственное, что система не может подделать. Боль — это доказательство того, что он еще здесь. Он ещё живой, и он ещё человек.
Алекс шепчет:
— Я не ваш шаблон.
За стеной раздаётся раскат грома. Температура резко падает до -30 °C. Из пола в разных местах появляются глыбы, похожие на сталагмиты. Свет мерцает.
Голос говорит — теперь не из воздуха. Он звучит внутри черепа, как чужая мысль в его голове:
И тут он опускает взгляд на пол. В зеркальной глади льда отражается маленькая девочка. Она стоит у стены в пижаме с единорогами. Рыженькие волосы растрёпаны после сна. Смотрит на него и беззвучно шепчет: «Почему ты позволил им взять меня?»
Алекс резко смотрит в ту сторону, но у стены никого нет. Но в ушах звенит её голос. И он знает, что это не галлюцинация, а напоминание. Последнее, что ещё принадлежит ему.
ЧАСТЬ 1: ЖИЗНЬ ЗДЕСЬ
Глава 1: Он
Это не пробуждение. Это, как если бы его откопали на кладбище, где он давно перестал дышать, и заставили вспомнить, как это делается. Вдох. Боль. Холод. Тьма. И снова — свет. Не настоящий, слишком ровный, как у лампы в операционной.
Алекс лежит на спине. Руки прижаты к телу, будто кто-то их так оставил. Пальцы скрючены. На левой — шрам от ожога. Он проводит по нему пальцем. Не для того, чтобы проверить, есть ли он. А чтобы убедиться, что он помнит, почему он там появился. Когда Аня потянула кастрюлю, он схватил её, чтобы она не упала, и обжёгся. Аня заплакала, а потом сказала: «Папа, ты мой герой».
Фраза воспроизводится чётко. Как запись. Как шаблон. Но эмоции не возвращаются. Он знает, что должен почувствовать тепло, тревогу, любовь — но внутри — только тишина. И вопрос:
— Я это чувствовал? Или мне внушили, что я чувствовал?
Он помнил не только плиту, но и как земля расступилась под городом. Помнил, как бежал по обломкам разрушенной школы, пытаясь помочь остальным детям. Школа не просто рухнула. Её несущие стены сдвинулись, будто земля разошлась под ними. Воздухом невозможно было дышать, он пах расплавленным пластиком. Видимо после очередного подземного толчка рухнули подстанции и город начал гореть изнутри. Одну девочку нашли только через три дня. Она сидела в руинах класса под партой, обнимала плюшевого розового зайца с выгоревшей шерстью, и повторяла одно слово: «Там». Ни слёз, ни криков. Только этот пустой взгляд и вечное «Там». Через неделю она перестала говорить вообще. А ещё через месяц она потеряла сознание и умерла. Врачи сказали: «Психологическая травма. Мозг отключился». Для Алекса это было предательством. Как может разум, способный создать музыку и любовь, просто... выключиться?
Он поклялся, что найдёт способ этого не допустить. Стал психологом, чтобы помогать тем, кто потерял всё. Работал в приютах для выживших, в реабилитационных центрах. Видел матерей, которые плакали над фотографиями детей, которых больше нет. Видел мужчин, стоящих перед развалинами домов, где они провели всю жизнь. Видел глаза, в которых не было ничего. Ни боли, ни надежды, лишь пустота, куда боль не смогла добраться, потому что была слишком велика.
Именно тогда родилась его вера. Боль — это не естественное состояние. Боль — это ошибка системы. Если бы мозг мог блокировать её, как защитный механизм, люди не теряли бы себя. Они не становились бы тенями. Они могли бы сохранить свою суть, даже потеряв всё остальное. Эта мысль стала его манией, его программой спасения.
Алекс садится. Его мышцы ноют, как после долгого сна, но не такого сна, в котором организм отдыхает, такого будто он только что вышел из комы.
Он оглядывается. Куб. Он знает это слово. Знает форму. Знает прозрачные, бесшовные, слишком чистые стены. Пол как лёд, слишком гладкий, слишком белый, как поверхность, которую регулярно стирают и заново формируют.
Он встаёт и делает шаг. Ещё один. Его дыхание — пар. Но нет ни звука, ни хруста под ногами, ни эха. Только тишина, которая давит на барабанные перепонки.
Он подходит к стене и проводит по ней ладонью. Холод такой сильный, что кажется — кожа прилипает. Он отдёргивает руку. На ладони — след, как от ожога.
И тогда он видит.
Царапины на стене. На уровне глаз. Глубокие, рваные, сделанные чем-то острым. V1 → V2 → V3 → ... → V13.
Он водит пальцем по V13. Останавливается. Чувствует — это его рука сделала эти знаки. Не просто «кто-то до него», а он сам.
В голове всплывает фраза, которую он, возможно, говорил каждый раз:
«Если ты это читаешь — ты ещё оригинал. Пока оригинал. Они забирают тебя, когда ты начинаешь верить, что всё нормально. Не верь им. Помни Аню. Помни её голос. Помни, что ты выбрал — и что ты виноват.»
Он не помнит, когда впервые увидел эти слова. Но знает, что он их написал. Он их забывал. И вот — снова стоит перед ними.
Он отходит от стены и смотрит в угол. Там виднеется предмет, замёрзший во льду. Он узнаёт его ещё до того, как подходит ближе. Система не стёрла эту деталь. Или, возможно, создала её заново, зная, что это сработает лучше любой пытки. Это был якорь. Предмет, который система использовала, чтобы удерживать его в цикле.
Лошадка. Без головы. Рыжая грива. На боку — надпись: «Аньке, с любовью, папа». Его почерк. Его подарок.