Никита Филатов – Последний выстрел камергера (страница 30)

— Вот как? — не скрыл удивления Федор Тютчев.

Насколько было ему известно, нынешний самодержец, в отличие от своего предшественника, вовсе не был сторонником заграничных поездок и по возможности предпочитал не оставлять Россию без просмотра. Недаром же Николай Павлович называл себя первым среди русских помещиков — как и всякий рачительный хозяин, окруженный по большей части ленивыми крепостными и вороватыми слугами, он почти не покидал свое огромное, требующее непрестанной заботы имение.

— О предполагаемой поездке государя в Лондон пока публично не сообщалось. Однако нам вряд ли удастся достаточно долго хранить ее подготовку в секрете от западных дипломатов и журналистов… — Александр Христофорович вернулся к столу. — Необходимо надлежащим образом подготовить общественное мнение Европы — в особенности через французскую и немецкую прессу, которая непременно попытается подать акт доброй воли нашего государя как признак военной и политической слабости. Необходимо всеми — подчеркиваю: всеми! — доступными мерами воспрепятствовать подобному лживому и предвзятому освещению событий. — Бенкендорф понизил голос и еще раз, внимательно, посмотрел прямо в глаза Федору Ивановичу: — Кроме этого, у меня есть основания полагать, что нахождением русского императора за границей пожелают воспользоваться и так называемые революционеры самого разного толка и национальной принадлежности, провозгласившие нашего государя «кровавым жандармом Европы». Как вам должно быть известно, для этих людей не существует ничего святого — и они не остановятся даже перед таким злодеянием, как цареубийство.

— Господь этого не допустит…

— Мы этого не допустим, — поправил Тютчева шеф тайной политической полиции. — В любом случае, я готов выполнить все свои обязательства перед вами. Вы будете награждены, восстановлены на службе в Министерстве иностранных дел, вам вернут прежний чин и звание камергера…

— Благодарю, ваше сиятельство.

— Однако пока я попросил бы вас на какое-то время снова отправиться в Мюнхен.

— Я согласен, ваше сиятельство.

Федор Иванович Тютчев задумался на мгновение, встал из-за стола и пожал руку, протянутую графом Бенкендорфом.

А что еще ему оставалось?

Часть третья

1853 год

Глава первая

ПЕТЕРБУРГ

Напрасный труд — нет, их не вразумишь,— Чем либеральней, тем они пошлее. Цивилизация — для них фетиш, Но недоступна им ее идея. Как перед ней ни гнитесь, господа, Вам не снискать признанья от Европы: В ее глазах вы будете всегда Не слуги просвещенья, а холопы.

Старший цензор Министерства иностранных дел России статский советник и камергер двора Федор Иванович Тютчев прислушался и отложил газету.

Негромкий младенческий плач, доносившийся из соседней комнаты, не причинял Федору Ивановичу никакого беспокойства и ничуть не отвлекал его от работы. Нет, как раз это было вполне привычно — он ведь с молодых лет, еще со времен своего первого брака, с Элеонорой, приспособился к суете, беспорядку и шуму, неизбежным в счастливом семействе, обремененном маленькими детьми.

Он взял со стола карандаш и сделал какую-то пометку на полях статьи.

— Мерзавцы…

Девочку, плачущую сейчас за стеной, родители назвали Еленой; в мае этому очаровательному созданию исполнилось всего два годика, так что критическое замечание Тютчева было обращено, разумеется, не в ее адрес.

Федор Иванович читал небольшую заметку во французской правительственной газете, значительная часть которой была посвящена так называемым Святым местам. Надо сказать, что вопрос о христианских святынях на территории Османской империи и о тех привилегиях, которыми католики пользовались в Порте на протяжении двенадцати веков, вызывал в среде православного духовенства вполне обоснованное неудовольствие. К настоящему же времени, когда, казалось бы, созрели все необходимые условия для справедливого разрешения проблемы, российское внешнеполитическое ведомство вдруг начало намеренно этому препятствовать, выдвигая перед султаном все более и более жесткие требования. В конце автор статьи — к сожалению, весьма хлестко и довольно аргументированно — делал вывод о том, что, в отличие от западных государств, Россия вовсе не желает улаживать вопрос о Святых местах дипломатическим путем, а, напротив, намерена лишь использовать его в качестве формального предлога для развязывания новой войны против Турции.

— Опять куда-то собираешься?

На пороге комнаты стояла миловидная стройная женщина — Елена Денисьева, любовь к которой составляла в последние годы если не единственный, то основной смысл жизни Федора Ивановича.

Само возникновение этого чувства, все эти нынешние, весьма запутанные и мучительные, отношения Федора Ивановича одновременно и с ней, и с женой невозможно было объяснить категориями здравого смысла и логики.

С семьей Тютчев не порывал, не желал этого — и, наверное, никогда не смог бы решиться на подобный поступок. Он не был однолюбом никогда. И подобно тому, как раньше благодарная преданность первой жене совмещалась в нем со страстной влюбленностью в госпожу фон Дёрнберг, так теперь привязанность к ней, его второй жене, совмещалась со страстью к Елене Денисьевой.

Федор Иванович любил Денисьеву — любил страстно, самозабвенно.

Однако он по-прежнему любил также и Эрнестину — жена всегда была и оставалась для него идеалом женщины, поистине единственным, абсолютно незаменимым человеком, невзирая на то что взаимоотношения Тютчева с супругой в последние годы свелись, по сути дела, лишь к постоянной переписке. У них даже не было сколько-нибудь постоянного пристанища в Петербурге — в те недолгие периоды, когда законная супруга все-таки приезжала в столицу с детьми, они кое-как поселялись в случайных гостиницах или у знакомых.

Пошел уже двадцатый год со времени встречи Федора Ивановича с Эрнестиной и одиннадцатый — с начала их совместной жизни. Как бы то ни было, за это время у него образовалось большое семейство, в которой три старшие дочери Тютчева от первого брака вполне сроднились с детьми от брака второго — с Марией, Дмитрием и Иваном. Положение при дворе, безусловно, предоставляло камергеру Тютчеву определенные преимущества. Самая старшая из его детей, Анна, по окончании полного курса Мюнхенского королевского института, уже назначена была фрейлиной к будущей императрице. Дарья же и Екатерина получили отменное образование в Смольном институте благородных девиц — где, кстати, и произошла встреча Федора Ивановича Тютчева с новой любовью.

Мадемуазель Елена, юная и очаровательная племянница инспектрисы Смольного института, была несколько старше дочерей Федора Ивановича, однако дружески им покровительствовала. Когда Тютчев впервые увидел Елену, ей было двадцать лет, ему — сорок два года, а потому, хотя на протяжении долгого времени они встречались достаточно часто, отношения их не заходили дальше взаимной симпатии.

Отец Елены Денисьевой, родовитый, но обедневший дворянин, отличившийся еще на Отечественной войне, овдовел, когда ей исполнилось всего несколько лет, и, женившись через некоторое время вторым браком, целиком препоручил воспитание дочери своей бездетной сестре. Когда обнаружились тайные свидания Елены с женатым мужчиной едва ли не вдвое старше ее, отец в гневе отрекся от дочери и запретил родственникам встречаться с нею. Однако же вырастившая Елену тетка любила ее, как собственную дочь, и после скандала, послужившего даже поводом для увольнения из Смольного института, поселила девушку у себя, на частной квартире, не препятствуя, впрочем, ее отношениям с Федором Ивановичем.

Следует заметить, что еще до знакомства с Тютчевым у очаровательной смолянки было немало поклонников, среди которых числился даже знаменитый тогда писатель граф Соллогуб, — однако Елена Денисьева сделала выбор в пользу немолодого и не слишком видного отца семейства.

Не слишком видного…

И в самом деле, Федора Ивановича Тютчева никак нельзя было назвать красавцем. Невысокого роста, достаточно худощавый, седой… но — глаза! Взглянув однажды в эти глаза, в глаза мыслителя и поэта, озаренные изнутри пламенем некоей неземной одержимости, ни одна женщина, даже самая искушенная, не находила уже в себе ни сил, ни желания устоять перед ним…

Мучительное страдание и глубокое чувство вины — вот чем были окрашены для Федора Тютчева годы, прожитые с Еленой Денисьевой:

Ты любишь искренно и пламенно, а я — Я на тебя гляжу с досадою ревнивой. И, жалкий чародей, перед волшебным миром, Мной созданным самим, без веры я стою — И самого себя, краснея, сознаю Живой души твоей безжизненным кумиром.

И дело было не столько даже в самом факте супружеской измены — нет, жизнь становилась для Тютчева невыносимой в первую очередь из-за того, что, в отличие от обеих женщин, он не имел возможности отдать себя каждой из них всецело, до конца. Все это время он испытывал подлинную любовь одновременно к обеим женщинам, непохожим между собою, как не похожи между собой Европа и Россия…

— Опять уходишь?

Федор Иванович обернулся, вскочил со стула и оправил фрак — отлично сшитый дорогим портным, хотя уже и несколько поношенный.

— Да, солнце мое… меня дожидаются.

— Кто же? — Елена подошла к дивану, на котором уже приготовлены были для Тютчева трость, плащ и шелковый складной цилиндр, называемый обычно шапокляк.