Никита Филатов – Последний выстрел камергера (страница 29)
— Безусловно талантливый и образованный человек… Кстати, мне он вовсе не показался сумасшедшим, — пожал плечами Федор Иванович.
— Допустим… — с большим сомнением покачал головой Бенкендорф. — А некто господин Герцен?
— Александр Иванович, если не ошибаюсь? — не без труда припомнил Тютчев. — Нет, он тоже не произвел на меня особого впечатления.
— Отчего же?
— Оттого, наверное, что я слишком долго прожил за границей и предостаточно насмотрелся там на кухонных демократов подобного рода.
— Оно, конечно, так, сударь мой… — вздохнул Александр Христофорович. — Да вот беда: у нас тут Россия, а не Европа. И то, что на культурной немецкой почве дает всходы вполне невинные и даже приятные взгляду, на наших отечественных черноземах может прорасти весьма ядовитыми, опасными сорняками. — Начальник русской политической полиции открыл массивную кожаную папку с золотым тиснением и достал из нее лист бумаги. — Вот послушайте-ка:
— Маркиз де Кюстин? Кажется, несколько напоминает по стилю.
— Нет, господин Тютчев, не угадали! Сам государь император Николай Павлович написал это мне собственноручно по возвращении из инспекционной поездки по южным губерниям. Ведь он честнейший человек, подлинный рыцарь, источник власти… Казалось бы, от него исходят все мероприятия, а между тем, куда ни посмотришь — везде неустройство, беспорядок, казнокрадство, взятки! Государь изъездил всю Россию, и везде одно и то же, а на окраинах еще хуже, чем в центре… Да и то сказать: откуда же возьмутся в достаточном количестве такие чиновники, которые были бы прилежны, точны, трудолюбивы, охотно погружались бы в мелочи службы — и при этом проявляли бы подлинную бережливость при израсходовании государственных средств?
Никто лучше, чем Александр Христофорович Бенкендорф, шеф тайной политической полиции, не представлял себе всю сложность и неустойчивость нынешнего внутреннего положения государства.
Все попытки отгородиться от вредоносного западного влияния оказались по сути своей безуспешными и не вызывали в российском обществе ничего, кроме раздражения и недовольства. Государь ограничил приглашение иностранных воспитателей и воспитательниц в дворянские дома, молодежи только в виде особого исключения позволялось теперь учиться в западных университетах. Разрешения на заграничные поездки предоставлялись дворянам на пять лет, а остальным русским подданным на три года — и все равно ни эти меры, ни даже суровая цензура, царившая и на границе, и внутри империи, не могли остановить распространения так называемой свободной
Дошло даже до запрета преподавать философию в университетах. Преподавание этого опасного предмета было доверено духовенству и стало тем самым как бы отраслью богословия.
Притом и самые ревностные противники самодержавия не могли отрицать весьма явных материальных и социальных улучшений, произошедших в стране за последнее десятилетие. В царствование Николая Павловича была проведена первая русская железная дорога, возобновились работы по канализации Волги и Дона, улучшилась навигация по Днепру. Были разработаны и опубликованы Полное собрание законов империи, Свод действующих законов, готовилось к печати Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. В целях разгрузки гражданских судов государь повелел создать коммерческие суды, заметно облегчившие деятельность русских предпринимателей.
Более того, именно при Николае Павловиче возникло нечто вроде российского третьего сословия — так называемые «почетные граждане», пользовавшиеся теми же правами, что и купцы первой гильдии. В первую очередь к числу их могли относиться художники, получившие аттестат академии, а также лица, имевшие свидетельство о среднем образовании или университетский диплом.
Что же касается вопроса об освобождении крестьян, то государь, безусловно, придерживался существующего порядка вещей, приказывая преследовать распространителей слухов об освобождении и предписывая возвращать господам непокорных крепостных. Однако указом 1842 года были все же прописаны определенные условия, на которых могли заключаться между помещиками и крестьянами договоры об освобождении — количество таких договоров с каждым днем все возрастало. Другими указами было признано за крестьянами и общинами право приобретения недвижимого имущества — что, несомненно, являлось залогом реформы если и не в ближайшем будущем, то хотя бы в исторической перспективе.
Нельзя отрицать также, что царствование Николая Павловича, несмотря на суровость цензуры, оказалось одним из самых плодотворных периодов русской культуры. Существовало сразу несколько журналов самых разных направлений — «Северная пчела», «Наблюдатель», «Отечественные записки», «Современник», «Телескоп», «Москвитянин», — и количество их читателей все время возрастало. На поэтический небосклон взошли такие звезды, как Пушкин, Лермонтов и Кольцов, появились гоголевский «Ревизор», первые комедии Островского и даже неподражаемое «Горе от ума». Стараниями Булгарина, Достоевского, Соллогуба, Гончарова, Тургенева и многих других расцветал отечественный роман, образовавший впоследствии золотой фонд русской литературы, а в лице Глинки Россия наконец-то обрела своего первого великого композитора…
— Мои слова, — похолодел Федор Иванович.
Однако, вопреки его ожиданию, могущественный собеседник лишь покровительственно улыбнулся:
— Метко сказано… и, к моему глубочайшему сожалению, весьма точно. Федор Иванович, голубчик, скажите: вы непременно желали бы вернуться именно на дипломатическую службу?
— Я ни о чем другом как-то и не думал… — озадачился Тютчев.
— А вы подумайте, подумайте. Возможно, что вашим способностям найдется иное применение. Для порядочного и мыслящего человека сейчас здесь, дома, дел непочатый край. Впрочем, об этом мы побеседуем несколько позже… — Александр Христофорович Бенкендорф подошел к географической карте империи, занимавшей большое пространство стены между окнами. — Вот, смотрите… России всегда принадлежали равнины, простирающиеся на севере и на юге Кавказа. Мы овладели также и Владикавказским проходом, который перерезывает горы там, где они всего уже. На восток и на запад от этого прохода обитают разнообразные горцы, которые никогда и никому не были подчинены… Самыми многочисленными из этих народностей считаются черкесы, лезгины и чеченцы. Живут они в аулах, то есть в укрепленных селениях, вполне независимо друг от друга и часто враждуют между собой. Когда после военных поражений, нанесенных нашими войсками, персидский шах, глава шиитов, и турецкий султан, глава суннитов, окончательно отступились от кавказских народностей, все эти черкесы и лезгины, не приученные к мирной жизни, легко поддались увещаниям местных религиозных фанатиков — мюридов, которые проповедуют соединение мусульманских племен различного толка для священной войны с неверными. И вот теперь их предводитель Шамиль уже второй десяток лет отбивается в горах от наших войск, нарушая спокойствие южной границы… Пока что нам никак не удается схватить его. Мы сумели достигнуть только того, что отрезали от гор подвоз оружия и боевых запасов, обложив тесной блокадой черноморское побережье. При этом почти случайно выяснилось, что все необходимое для ведения войны Шамилю поставляли английские пароходы… — Александр Христофорович чуть передвинулся в сторону и поднял руку, привлекая внимание Тютчева к другой части географической карты: — А вот здесь начинается единственная дорога, соединяющая Россию и Индию. Как только мы решились предпринять определенные военные и политические усилия к тому, чтобы упрочить русское влияние в Центральной Азии, намерение это возбудило беспокойство Ост-Индской компании и британского правительства, которые стали пытаться завязать секретные сношения с Хивой и с Бухарой. По сообщениям наших агентов, именно англичане подстрекают эмира бухарского и хивинского хана к враждебности по отношению к России… Вы, кажется, что-то хотите сказать?
— Ваше сиятельство, — осмелился напомнить Тютчев, — все это весьма интересно, однако я ведь не специалист по Востоку. Как вы заметили, я значительно больше внимания уделяю европейским делам, что же касается…
— Послушайте, Федор Иванович, — достаточно бесцеремонно прервал собеседника Бенкендорф, — да ведь никто и не собирается посылать вас куда-нибудь в Туркменистан или в непроходимые горы, заселенные дикими афганскими племенами. Для этого найдутся совсем другие люди… Неужели вам не понятно? Ведь корни всего, что происходит да и будет происходить на Востоке, лежат именно в отношениях между державами европейскими.
— Совершенно согласен с этим, ваше сиятельство.
— Государственные интересы Российской империи, равно как и стремительно возрастающие британские притязания на контроль над Центральной Азией, уже вошли между собой в такое серьезное противоречие, что несколько раз едва не доходило до прямых вооруженных столкновений. Нашему правительству пришлось даже отозвать своего представителя из Афганистана и объявить, что Россия считает на будущее время лучшей политикой соглашение, основанное на взаимном прекращении любых захватов. В первую очередь нам с англичанами необходимо уладить вопрос об иранском престолонаследии, определить сферы влияния в Туркестане и окончательно закрепить границы между Персией, Турцией и Афганистаном… — Бенкендорф отошел от географической карты. — Так вот, для заключения этого соглашения государь император собирается лично, и в самом ближайшем времени, нанести визит британской королеве.