Никита Буторов – Ходит дурачок по миру (страница 2)
– Нет ни сил, ни времени, ни желания.
– Жаль. Получалось-то хорошо, – вздохнул Смирнов, и в его голосе впервые прозвучала не подделка, а искреннее сожаление. – Знаешь, может, отдашь старые записи? Я бы мог их где-нибудь опубликовать. Глядишь, что-то и выйдет. Не экология, конечно, но…
– Пустое, все пропало.
– Эх, обидно, – он покачал головой. – Надеюсь, не зря ты свои рассказики на формулы променял.
– А как я надеюсь! – вырвалось у меня с горькой иронией. – Только вот жребий брошен, и отступать некуда – позади Москва!
Сочувственным взглядом одарило меня грубоватое лицо товарища. Истинно гопническая рожа, скрывающая живой ум, добавляла комичности этой обыденной жизненной драме.
– Впереди вся жизнь, – сказал он просто. – Но если что-то напишешь – будь другом, дай мне. Не опубликую, так хоть подчерпну для себя чего.
– Вряд ли. Обещать не буду. Ну, если вдруг…
– Отлично, – кивнул Смирнов. – Большего мне и не нужно.
Тут у меня зазвенел телефон. Будильник. Тревожный звоночек для моей неискоренимой пунктуальности. Я быстро объяснился, похлопал друга по плечу и вскочил в первый попавшийся автобус. Конечно, мы пообещали встретиться когда-нибудь, основательно потрендеть за жили-были. Обычный набор обещаний, которым не суждено сбыться.
Или же…
Глава 1
Пара, как пара.
Каменистый лик здания универа, сурово насупившись, следил во все окна за моей нервной, торопливой походкой. Опаздываю!
Тяжелая дверь издевательски медленно поддалась, со скрежетом пропуская меня внутрь. В нос тут же ударил землянистый запах гардеробного тлена. Сколько лет эти пропитанные потом, слезами, дешевыми духами и тоской куртки всех мыслимых оттенков одиноко висели на стальных крючьях, ежедневно впитываясь своим смрадом в белесый бетон? Страшно подумать. Некоторые запахи, в отличие от своих хозяев, до сих пор жили в кулуарах учебной Мекки.
Я быстро миновал эту «ароматную» историю, спеша к лестничной цитадели. Взобраться на которую стоило немалых сил.
В мыслях – хаос. Придуманные отговорки ураганным потоком носились по разуму, каждая прельщала по-своему. Но что же выбрать? Пролёт, пролёт, отдышка, матерный шёпот самому себе, ещё пролёт… нужный этаж. К этим пяти этажам невозможно привыкнуть, будь ты хоть трижды спортсменом! Что уж говорить о рядовых гражданах, не посвятивших себя подвигу, – к коим я и относился.
Время предательски текло своим чередом, злобно наращивая минуты моего опоздания.
Коридор, выкрашенный в блевотно-зелёный цвет, казался бесконечным. Пришлось ускориться, хотя дыхалка бастовала, требуя сбавить обороты. Вечная борьба тела и разума. Картины известных художников, чередующиеся с портретами славных выпускников, типографскими глазами цепляли мою спину, недоверчиво провожая пока ещё живого и никому не известного студента. Будь моя воля – всех этих паскудников со стен бы снял и в печь!
И вот она, заветная дверь. Лёгкое нажатие, привычный скрип – началось.
– Божешь ты мой! Объявился-таки!
Началось. Колхозное утро. Куратор и по совместительству научный руководитель сегодня явно был не в духе.
– Извините, я…
Меня самым грубым образом прервали.
– Не нужны мне твои оправдания! – её голос звенел, как натянутая струна. – Я же всем вчера говорила, по-человечески: не опаздывайте! Проверка ходит по этажам!
Я быстро обвёл виноватым взглядом маленькую аудиторию. За партами восседало человек пять, от силы. Из двадцати пяти. Картина привычная, но именно сегодня, по иронии судьбы, должна была свершиться метаморфоза. Не судьба.
– Ладно, проверка! – не унималась она. – Дипломы разбираем, скоро сдача, экзамены! А всем, как всегда, пофиг. Опаздывают на тридцать минут! – Полнейшая ложь. Я опоздал на двадцать пять. – Вообще не приходят! Будто мне это надо!
Она замолчала, давя на нас тяжестью своего взгляда. В воздухе повисло молчание, густое, как гардеробный смрад внизу.
Любой студент понимает, что именно ей это и надо. Деканату нужны цифры, рейтинг. Рейтинг пекут из баллов за дипломы. За дипломы в ответе куратор – Иванова Анна Валерьевна, бестия, в чьём подчинении пребывает моя жопа и жопы остальных двадцати четырёх болванов. И если мы, хотя бы половиной нашего дружного коллектива, не обеспечим более-менее приличный показатель, ей «сделают внушение» в светлом кабинете, прямо на ковре у ректора. Тяжела жизнь бюджетника, ох тяжела.
– Всё, садись! – видимо, столь низкая посещаемость окончательно деморализовала Валерьяновну, ибо я и ожидать не смел столь мягкого разбора полётов. – Хотя нет, постой. Скажи-ка, ты расписал вторую и третью главу?
Твою ж мать!
– Ещё нет. С источниками возникли проблемки. Не могу найти оригиналы статей, а по обрывкам не хочется писать основу.
– Ты издеваешься? Я дня два назад притащила тебе обе книги – Журавлёва и Докучаева! Там даже закладки сделала!
– Там… весьма обрывочны сведения. Я пытаюсь найти полный вариант.
– Это и есть полный вариант! Боже, просто переписывай оттуда! Чтобы за выходные было сделано, понял?
– Так точно!
Благо, язык подвешен. Кураторша не на шутку разозлилась. Над левым глазом вспухла синяя вена, грозящая лопнуть в любой момент, а учитывая её возраст, это уже переставало быть шуткой. Лицо покраснело, в глазах бесновались адские огоньки. Жаль, она не умеет толком ругаться – для образа строгого преподавателя у неё есть всё, кроме голоса и самоуважения. А без обоих пунктов о какой строгости может идти речь? Голос навсегда останется объектом насмешек – кто всерьёз воспринимает писклявых, да ещё и картавящих людей? А отсутствие пиетета перед собственной персоной не оставляет студентам ни страха, ни почтения. Наверное, поэтому и пришло лишь шесть более-менее ответственных – относительно, конечно – бакланов.
Я прошествовал к парте под аккомпанемент минутной тишины – паузы, взятой преподавателем на осознание тщетности бытия и ничтожности человеческой судьбы в рамках общественной системы.
Уселся. Слова вновь полетели в пространство аудиторских стен, тягучие и безнадёжные.
Следующий час нас пичкали информацией – где-то примитивной, в чём-то абсолютно бесполезной. Всё, как всегда, за исключением еле уловимых, но всё же проступивших пораженческих ноток в голосе Валерьяновны. Она уже подбирала оправдательные слова для ректорского ковра. И правильно делала.
А меж тем минуло время, отведённое на образование. Не прозвенел звонок – он у нас сломался ещё на первом курсе, – но внутренние часы у всех отщёлкнули синхронно. Преподаватель, заметив этот коллективный, почти звериный инстинкт, немедленно схватила свой потрёпанный портфель и поспешила удалиться, словно боясь, что её задержат. Дверь захлопнулась.
– Хрен мы сдадим! – тут же раздался первый пораженческий клич Вована.
– Да ладно тебе, – с хищной ухмылкой прокартавил Ярослав. – Троечку нарисуют и отпустят с богом. Прямо к кирзовым сапогам. Им как будто не впервой.
– К сапогам не охота, – мрачно вставил я, роясь в сумке.
– Охота не охота – другой вопрос. Надо – вот что главное. На инвалидов вы трое не похожи, значит, родину защищать годитесь.
– Ну ты, Ярик, чистая крыса, – подключился последний живой дух из мужской братии. Его звали Горем, хотя на самом деле – Егор.
Женский дуэт пока оставался в стороне, не вмешиваясь в чисто мужской разговор, но их молчание было обманчивым.
– С чего это я крыса? Я чтоль виноват в своей плоскостопии?
– Знаем мы твою плоскостопию! – фыркнул Горе. – Как три километра бежать – так ноги отваливаются, а как в футбол за мячиком десяточку намотать – так первый. Чистый жид.
– Я таки не понимаю, за шо ты мне строишь нервы! – на неуклюжий одесский манер, словно из «Ликвидации», возопил Ярик, призывая Горе к ответу.
– Ладно вам, про армию ещё рано думать! – его голос стал резче. – А чтоб за диплом тебе хотя бы троечку нарисовали, Ярик, надо этот самый диплом в репертуаре сорока страниц заиметь. Я сильно сомневаюсь, что ты такое смонстрячить успеешь.
– Как-нибудь да сумею!
– С твоей-то соображалкой? Нифига!
– Да из вас четверых, уродов, никто и название диплома без ошибки написать не сможет! – как всегда тактично вклинилась в разговор светоч знаний нашей группы, по совместительству редкая стерва Варвара.
– Я знал, что ты в нас веришь! – немедленно парировал Ярик.
– Точно не в тебя, Боря, – холодно отрезала она, и это моё имя прозвучало как клеймо. – Ты завалишься на собственном же вступительном слове.
– Признаю, шансов не много, – вздохнул я. – Вот меня только одно удивляет: каким хером столько народу умудрилось поступить на экологов, ничего не смысля ни в экологии, ни в биологии, ни в химии? Кроме тебя, конечно же, Варя.
– Не подлизывайся, помогать не собираюсь, – она даже бровью не повела.
– Попытка не пытка, – признал я поражение. – Но вопрос всё равно открыт.
– Я хоть и не Варя, но кое-что понимаю, – неожиданно, тихо заговорила Алла. Последний молчаливый оплот пал. – И поступала я осознанно. Мне за природу обидно.
– Знаем мы, как тебе обидно, – немедленно клюнул Ярик. – Аж бутылки из-под пива в лес выбрасываешь, ибо лишний раз земельку топтать до урны – это плодородный слой губить.
– Было то один раз! И то я пьяная была! – вспыхнула Алла. – Сморозила. С кем не бывает?
– Зато какой раз показательный! – не унимался Вова.
– У меня всего один раз, и я после этого на херову тучу субботников отходила. А ты вон бычки налево-направо кидаешь. Около курилки половина точно твоя.