Никита Буторов – Ходит дурачок по миру (страница 1)
Никита Буторов
Ходит дурачок по миру
Встреча как встреча.
Солнце палило немилосердно, ласково облизывая гуталинового цвета асфальт. Жара. Зной. Духота. Лето в самом соку, без единого намека на ветерок. Деревья замерли в столбняке, точно мертвые – не шелохнутся, не вздохнут. А так хотелось!
Вот и я, шагом в метр, не торопясь, бреду под расстрелянной тенью предательской растительности. Обмундирование: белые клетчатые штаны и черная рубаха навыпуск. Вот же цирк, но служба есть служба, пусть и учебная. Деваться некуда. Говорят, хороший вид – залог успеха на студенческом поприще. Похоже на бред, но правила есть правила.
Иду, значится, от дома до остановки, варюсь в собственном соку, попутно косясь на прохожих – недостойных, не имеющих чести носить сей достопочтенный наряд. Паскудники в майках да шортах щеголяют, а ты… Один фонарь, второй, третий… Остановка.
Небрежно приваливаюсь к нагретой стеночке, терпеливо высматривая свою троллейбусную карету. Никого не трогаю, предаюсь созерцанию увядающей природы. И тут – бам! Как вам это понравится? Прилетает снаряд. Мощный, раскатистый, во всю ширину неприятельской ладони – прямиком между лопаток. Волна боли быстренько расходится во все стороны, аккуратно приглаживая рубашечную ткань к моей соленой, вспотевшей спине.
А ведь только вчера постирал!
Первое – оцепенение. Сиюминутное осознание подлости нападения. Потом – громогласный гнев. Разворот на 180 градусов, кулак занесен, благий мат уже готов сорваться с языка… И всё обрушивается в ничто.
В полуразвороте и застыл, уставившись в рожу обидчика. А обидчик – подлюга большущий, крепко сбитый, плечистый. Задним умом соображаю: не одолею. Так еще и очертания до боли знакомые… Солнце опять не помощник – слепит в глаза, а детину силуэтом замазывает. Короче, ступор. Не понимаю, что делать.
А мерзавец стоит и хохочет, довольный как слон.
«Ладно, – думаю про себя. – Была не была. Втащу хоть один разок, а дальше пусть бог или судьба – кто там главнее? – решает исход».
Сжимаю застывший кулак, вновь пускаю инерцию, напрягаю сухожилия… И раздается знакомый хрипловатый бас:
– Ну ты и смешной!
Где-то на задворках сознания начинает скрестись память. Судорожно перебираю варианты. Озарение!
Приподнимаю голову, выпячиваю глазенки из-под обугленных солнцем век – рожа-то знакомая!
– Ёптвою мать… Смирнов? Партизан сраный! Что ж ты за человек такой?!
– Нормальный человек, – не переставая лыбу тянуть, отвечает мой старый знакомый. – Это ты шуганный, как ёж в тумане. Ах, сколько лет, сколько зим! А ты всё такой же: смурной, сгорбленный придурок.
– Ах, сколько лет, сколько зим! – парирую я, оскалившись. – А ты всё растешь. Только теперь не вверх, а вширь.
– Ты что, обиделся, что ль? – его ухмылка становится еще шире.
– Нет! Че мне на блаженных обижаться?
Тут уже я расплылся в добродушной улыбке и протянул руку, которой только что хотел вмазать.
– Ну и рожа у тебя, Смирнов! Страшная! Страшная, но родная.
– М-да, – флегматично протянул он. – Без взаимных любезностей у нас ни одно предложение не обходилось. Хорошо хоть что-то в этом мире не меняется.
Друг ответным жестом вцепился в мою руку – и она почти утонула в его здоровенном кулачище. Рукопожатие было честным, на грани хруста, по-старому.
Вообще-то Смирнов, он же Иван, человек, в сущности, хороший. Просто молодой. Хотя этот грешок у всех за пазухой водится – я и сам не лучше.
Мы с ним на школьной скамье пять лет, от звонка до звонка, бок о бок отсидели. Какой дуростью только не промышляли! Порой, глядишь, и учились – но это редко, честно говоря. В основном пребывали в благом безделье, сотрясали воздух в классе и нервы педагогам. Но наше коронное – это споры. Спорили обо всем и ни о чем, от формы Земли до смысла жизни. Часто получали за это, частенько и сами вламывали за компанию сопричастным. Обалдуи, что с нас взять? Одна только литература нас и спасала – вытягивала, как спасательный круг, из самой гущи хулиганской пропасти.
Но потом… потом мне пришлось за ум взяться. А он мой позыв к знаниям не оценил. В его философской системе мироустройства хороший аттестат был чем-то вроде постыдного клейма, знаком капитуляции. Вот так и разошлись наши дорожки. Он ушел после девятого – на вольные хлеба. Я остался. А потом и дружба потихоньку на нет сошла. Не виделись года три, если не больше. А тут – на тебе! – такая резкая, солнечно-агрессивная встреча.
– А твоя-то знаешь не краше! – парировал Смирнов, осклабясь. – Зато я погляжу – цаца ты у нас теперь солидная! В костюмчике расхаживаешь, красавец.
– Какой я тебе цаца? Устав велит – вот и ношу. Будь моя воля, разодрал бы всю эту тряпку к чертям собачьим! Ладно я… Сам-то, я смотрю, тоже не брезгуешь – буржуйствуешь потихоньку.
– На основе чего выводы столь смелые?
– Да вот, слушок до меня дошел, – сделал я таинственное лицо. – Что работку ты себе не пыльную выцепил. Чистую, денежную.
– Не припомню, чтоб у слухов ноги отрастали, да еще и расхаживать они начинали, – Смирнов прищурился. – А тебе, друже, поменьше пить надо. Источники твои сомнительны.
Я скуксил морду в утрированном презрении.
– Не юли! Прекрасно знаю, откуда у тебя слухи берутся. Только за бутылкой по-настоящему слушать начинаешь – вот все тебе и рассказывают.
– Ёрничаешь, как всегда! – утвердил я.
– Упаси боже! – воздел он руки. – Я по-дружески поправляю. Как всегда.
Он и правда мне в школе здорово помогал с русским. Я был до ужаса безграмотен, но с языком подвешенным. Он же знал правила.
– А что до работы… – Смирнов махнул рукой, делая вид, что отмахивается от мухи. – Совершенно обычная. Без излишеств, но хватает.
– И где же ты свою трудовую лямку тянешь, о мой не пыльный труженик? – не отставал я, чувствуя, как возвращается та самая, давняя манера разговора – на грани между подначкой и искренним интересом.
– Много где, по-честному. На местном канале сценаристом подрабатываю, в газетах публикуюсь, бумагу порчу, короче. Но вскоре, глядишь, всё изменится. Сваливать из этого болота пора, подальше от петровских кущ. Засиделся.
– Отважные планы, – кивнул я, чувствуя легкий укол зависти к его ясности.
– Планы может и отважные, но без фортуны – никуда. А она, благо, меня пока в фаворитах держит. Без деталей – рассказ долгий выйдет. Но я доволен. Чувствую себя на своём месте, дело по душе.
– Что-что, а писать ты всегда любил, – усмехнулся я. – Какие сочинения выходили… эх, паршивые до нельзя!
– Пошёл ты! – с лёгким смешком отмахнулся друг. – Сносные они были.
– Конечно, после того как я над ними поработаю. Даже читать можно было.
– Вынужден признать, талант у тебя водился, – сдался Смирнов. – Но мне и без него, и без дипломов свезло. А вот ты как? Всё грызёшь гранит науки? На красный метишь?
– Какой там красный… – я махнул рукой. – Кто кого ещё грызёт – не понятно. С миру по нитке – знания собираю. А главное, чему учусь – сам не понимаю. Вот вроде на эколога пошёл, а чувство складывается, будто на психолога или маркетолога лепят.
– Ну, что востребовано, то и дают, – философски заметил друг.
– Так вот те и проблема! – я оживился, наконец-то выплеснув то, что копилось месяцами. – На редких профильных парах все уши прожужжали: мол, экологов не хватает! На предприятиях, куда на экскурсию водят, тоже кричат, что нужны. А на деле – никому мы не нужны оказываемся. Хрен куда устроишься. Если место найдёшь, то будь добр за пятнашку батрачить, а потолок зарплаты – всего-то двадцать. Может, это из-за того, что нас психологиям да маркетингу учат?
– Может, – пожал плечами Смирнов. – Только на кой вас тогда этому учат?
– И я не понимаю! – почти выкрикнул я, и в голосе прорвалась вся накопленная горечь и растерянность. На миг воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом города. Я сглотнул, пытаясь взять себя в руки. – Ладно, забей. Нечего душу тут изливать. Так, где ты там, говоришь, обитаешь? На каком канале-то?
Смирнов внимательно, почти по-докторски посмотрел на меня, но тронуть больную тему снова не стал. Видимо, решил, что сейчас не время.
– На «Городском», – ответил он просто. – Передачи про местных чудиков делаем. Истории собираю. Знаешь, как у Гайдара – «обыкновенные биографии в необыкновенное время». Только время у нас, походу, самое обыкновенное, а биографии… ну, всякие бывают.
Он умолк, давая мне перевести дух. А потом добавил, глядя куда-то поверх моей головы:
– Слушай, а ты сам… тебе это хоть интересно? – Смирнов задал вопрос уже без иронии, по-деловому, будто с ходу оценив всю ситуацию. – Вся эта экология… Или ты просто по инерции едешь, потому что когда-то нацелился?
Вопрос повис в раскалённом воздухе, прямой и неудобный. Честного ответа у меня на него не было.
– А я ж тебе твердил: вали со мной! – Смирнов качнул головой, словно до сих пор не мог этого понять. – Подальше от этих снобских кабинетов и профессорской мысли. Сам бы научился всему, что нужно, в десять раз быстрее.
– Э, не, брат. – Я усмехнулся. – Везение – штука капризная. Одному улыбнется, другому – фигу. Пропал бы я в океане жизни. Или еще того хуже – в армейской казарме.
– Слушай, а ты с экологией-то… прям серьезно?
– Походу, да, – легко ответил я, пожиная плоды своего выбора.
– И не пишешь ничего? Как в былые времена?