Ники Вейлен – Потеряв всё, не потеряй себя (страница 28)

— Это моя машина, — сказала она.

Я присвистнул про себя. Вслух честно выдал:

— По-моему, она тебе не подходит.

— Почему? — прищурилась.

— Потому что ты любишь скорость и ветер, — ответил я. — Тебе нужен не солидный танк, а что-то, что рвёт асфальт. Harley — да. Rimac — да. А это — машина взрослой, очень правильной жизни. Не про тебя.

Она тихо хмыкнула, открыла дверь, но, прежде чем сесть, посмотрела на меня:

— Спасибо за ужин.

На губах — лёгкая, настоящая улыбка. Та, ради которой пишут песни.

— Это тебе спасибо, — ответил я. — Надеюсь, это не последний раз, когда мы видимся не в клубе и не через телефон.

Она ответила лёгким кивком, села в машину, закрыла дверь. Я смотрел, как Bentley плавно уезжает и исчезает за поворотом.

Улыбка не сходила с моего лица.

Она не оттолкнула меня. Она испугалась не меня — чего-то внутри себя. Это я понимал. И слишком хорошо знал, что значит бояться не людей, а собственной реакции на них.

Я поймал себя на том, что возвращаюсь мыслями к сегодняшнему дню снова и снова.

Получив СМС от Виры «Рок-звезда, если есть желание встретиться с Эм, то она наконец-то вышла из дома и сейчас в книжном, центральный магазин», я не раздумывая бросил свои дела и поехал туда.

Внутри книжного было тихо и прохладно. Стеллажи уходили вглубь, мягкий свет, запах бумаги — всё заглушал. Я вошёл и остановился у входа, давая глазам привыкнуть к полумраку.

Нашёл её почти сразу. Увидев её между стеллажами, я не смог оторвать взгляд: она рассматривала книги с такой сосредоточенностью и тихой радостью, будто мир снаружи перестал существовать. На губах — трогательная улыбка. Сразу видно: литература для неё — не хобби, а убежище. Именно тогда я понял, что мне до чёрта важно услышать, как она скажет обычное «привет» — здесь, в своём убежище, а не в клубе или по телефону.

А потом, у Harley, я увидел её другой.

Она подошла к байку — и словно ожила. На секунду исчезла та зажатая, настороженная Эмили. Появилась девушка, которая любит скорость. Которая на лету узнаёт модель, выдаёт характеристики, объём бака — не по бумажке, а изнутри.

Когда она села за руль и завела мотор, в её глазах вспыхнуло что-то очень знакомое — тот же огонь, что я чувствую в себе перед выходом на сцену. Не страх, не напряжение — чистый адреналин и свобода.

Она уехала без шлема, с распущенными волосами, и я едва не выругался от волнения. Но промолчал, потому что видел её лицо. Там была такая радость, такая свобода, что любое моё настойчивое «надень шлем» прозвучало бы предательством.

Она управляла Harley уверенно, без суеты. Байк слушался её, как будто они давно знакомы. В тот момент она выглядела не хрупкой и ранимой, а сильной, живой, быстрой. Как будто на байке включилась какая-то старая, свободная версия её самой, которую у неё слишком давно отняли.

Вернувшись, она светилась. Не как девчонка, которая только что прокатилась на мотоцикле «крутого музыканта», а как человек, которому на пару минут вернули часть украденной жизни. В движении, в том, как она слезала с байка, как улыбалась, — не было ни страха, ни зажатости. Только чистое послевкусие скорости.

В книжном она была тихой тенью между стеллажами — рыбой в своей воде, спрятавшейся в глубине. На Harley — свободной и дерзкой, как человек, который ещё помнит, что такое ветер в лицо и дорога под колёсами. В ресторане — напуганной, зажатой под чужими взглядами, словно рыба в аквариуме, которую выставили напоказ и заставили жить под стеклом.

Одна и та же Эмили. Три разных картинки за пару часов.

И с каждым таким лицом мне всё сильнее хотелось не «затащить её в постель», как это было всегда с другими, а остаться рядом достаточно долго, чтобы понять, что именно сломало ей жизнь. И — если повезёт — стать тем, кто хоть что-то в ней соберёт обратно.

Что бы там ни говорила Вира про минное поле, назад я уже не собирался.

Глава 11. Эмили. Приглашение

После последней встречи с Мэттом я жила несколько дней как будто в двух параллельных реальностях.

В одной была привычная я: работа, переводы, кофе, книжный, редкие звонки от мамы, Вира с её хаотичным графиком и вечными «я через пять минут» вместо конкретного времени.

В другой — его сообщения.

Телефон превратился в маленький мост между этими мирами. Я ловила себя на том, что проверяю его чаще, чем раньше. Не каждые пять минут — до такой степени я ещё не дошла, — но достаточно часто, чтобы честно признать: для человека, который «не хочет ни с кем сближаться», это уже тревожный сигнал. Мы не заваливали друг друга текстами. Там не было потоков по сто сообщений в час, бесконечных «ты где?», «что делаешь?», «почему молчишь?».

Он писал не каждый час, но регулярно. Не навязчиво — так, чтобы телефон взрывался каждую минуту, — а ровно. С каким-то уважением к моему пространству.

Иногда он исчезал на полдня из-за репетиций или съёмок, а потом внезапно присылал:

«Сегодня шесть часов слушал один и тот же припев. Пожалуйста, скажи, что у переводчиков бывает так же с одним предложением».

Я отвечала:

«Бывает. С одним абзацем — неделю мучаюсь».

И за этими парой строк — лёгкость. Словно мы знакомы давно и давно уже прошли этап неловких формальностей.

Иногда он отправлял какие-то смешные заметки со съёмок — фотографии странного реквизита, неудачные дубли, чью-то нелепую позу на заднем плане. Мог скинуть обрывок текста песни и спросить:

«Скажи честно, эта строчка — нормально или пафосно до рвоты?»

Я отвечала про книги, про идиомы из оригиналов, которые невозможно нормально перевести на русский, не потеряв половину смысла. Он задавал уточняющие вопросы, иногда спорил, иногда просто писал: «Теперь каждый раз, когда вижу это слово, думаю о тебе».

Это было… непривычно спокойно. Никаких резких качелей — то «обожаю», то «исчезаю». Никаких требований. Просто присутствие. Я всё равно осторожничала. Свою систему безопасности я знала наизусть и соблюдала почти как медицинский протокол: отвечала не сразу, даже если видела сообщение в тот момент, иногда специально обрывала разговор на полуслове, если чувствовала, что внутри поднимается слишком сильная волна — интереса, тепла, страха; почти не задавала вопросов о его личной жизни, хотя любопытства было больше, чем я хотела бы признать.

Но какой-то тонкий канал между нами уже существовал. Невидимая нить. И это пугало не меньше, чем радовало.

Иногда я ловила себя на том, что перечитываю несколько его фраз и думаю: «Это не может быть про меня. Это просто образ, который он придумал. Ангел. Понятно. Удобная метафора».

А потом вспоминала его взгляд в книжном. И понимала: это не похоже на игру.

На третий день после встречи в книжном я сидела за столом, переводила очередной текст — технический, сухой, с кучей терминов — и лениво размешивала остывший кофе. Слова в документе расплывались, я никак не могла подобрать нормальный эквивалент одному выражению, и у меня начинала болеть голова.

Телефон завибрировал. Я автоматически потянулась за ним, думая, что это, возможно, Мэтт, и тут увидела на экране имя Виры.

— Привет, солнце! — голос бодрый, как будто сейчас утро понедельника, а не середина дня. — Ты где?

— Дома, — ответила я, не отрываясь от экрана ноутбука. — Работаю.

— Срочно прекращай, — отрезала она. В её интонации прозвучало то самое «не обсуждается». — Мне нужно, чтобы ты спасла меня.

Я невольно усмехнулась.

— От чего на этот раз?

— От модного ада, — она драматично вздохнула. Я почти видела, как она закатывает глаза. — У меня через два дня фотосессия, стилист заболел, а я сейчас у набережной, у того магазина, помнишь? Где много белого и слишком дорого. Мне нужен человек со вкусом и мозгом. Приезжай. Пожалуйста.

Я помолчала.

Магазины с платьями — не мой естественный ареал обитания. Я там как в музее современного искусства: всё красиво, но большая часть вызывает недоумение.

— Но я вряд ли смогу тебе помочь, — честно сказала я. — Я максимум могу отличить «нормально» от «на мне это будет выглядеть как чужая жизнь».

— Сможешь, — уверенно перебила она. — В этом стиле ты ас. Стиль «как спрятать себя».

Она рассмеялась, и я тоже.

— Ладно, — сдалась я. — Дай мне двадцать минут.

— Ты лучшая! — она чмокнула меня в трубку и отключилась.

Я посмотрела на открытый документ, на мигающий курсор в середине предложения, на полупустую кружку.

Нажала «сохранить», закрыла ноутбук.

Механически переоделась во что-то поприличнее, чем растянутые домашние штаны, — в джинсы и худи. Перед зеркалом задержалась на секунду, поправила волосы, подумала:

«Странно. Она обычно сама справляется с платьями. Стилист не стилист — она бы и со шторой что-нибудь придумала».

Но отмахнулась. Это же Вира. Вира, у которой «просто помощь с платьем» иногда означает всё, что угодно.

Магазин у набережной встретил меня холодным воздухом кондиционера и запахом новой ткани. Светлые стены, слишком яркий свет, ровные ряды вещей. Белое, бежевое, пастельное — всё чистое, гладкое, словно специально созданное, чтобы чувствовать себя неловко в своих кроссовках.