Ники Вейлен – Потеряв всё, не потерять себя (страница 23)

Я перевожу дыхание. Это неприятно, но честно.

— Я и сам не понимаю до конца, что я делаю, — признаюсь. — Но знаю одно: я не хочу быть тем, кто её добьёт. И не хочу исчезнуть, как только станет сложно. Не мой стиль.

Она смотрит внимательно, оценивающе. Тем взглядом, которым меряют не статус, а выносливость.

— Она не может говорить, когда стресс, — тихо говорит Вира, без привычной колкости. — Не физически «немая», но… слова будто застревают. Паникует. Вспоминает всякое дерьмо из прошлого. Что именно — я тебе не расскажу. Не моя история.

Складывается ещё один кусок пазла.

— И ты… её голос, — медленно формулирую. — В таких моментах.

Она чуть кивает:

— Иногда да. Иногда — костыль. Иногда — щит. Я не всегда уверена, что это правильно. Но если выбор между тем, чтобы она вообще не выходила из дома, и тем, чтобы я говорила вместо неё… — пожимает плечами, — я выбираю второе.

Я киваю. Слишком хорошо знакомо — вытаскивать человека хоть как-то, потому что других вариантов нет.

— Она тебе очень дорога, — вслух повторяю очевидное.

— Она — моя семья, — просто отвечает Вира. — Та, которую я выбрала. Поэтому, — прищуривается, — я буду смотреть на тебя. Внимательно. И если что — выцарапаю глаза. Даже если ты «знаменитость», охрана, туры, всё вот это.

Я усмехаюсь:

— Договорились. Дам тебе полное право вето. Можешь официально считать, что у тебя допуск к кнопке «Стоп».

— Не сдавайся после первого «нет», — добавляет она. — Если оно… вот такое.

— Без слов? — уточняю.

— Без сил, — поправляет. — Она не от тебя отказывается. Она сейчас отказывается от себя рядом с тобой. Это… разные вещи.

Слова бьют точно.

Отказаться от себя рядом с кем-то. Знакомо.

— Что я могу сделать? — наконец спрашиваю, не пряча растерянности. — Реально. Конкретно. Чтобы не накосячить с разбега.

Вира на пару секунд задумывается, потом начинает перечислять:

— Не подстраивайся под её страхи, но учитывай их. Не дави. Не требуй. Не жди быстрых ответов. Говори прямо — без игры, без «я звезда, я всё могу». И… — она чуть усмехается. — Не используй её чувства к твоей музыке против неё.

— А она слушает нашу музыку?

— О да, — фыркает. — И ещё. Не строй из себя спасителя. Она не проект «исцелить девочку». Она — человек. С кучей своих «но». Если тебе нужен лёгкий романчик на фоне фанатки — это не здесь.

Я смотрю прямо:

— Если бы мне был нужен лёгкий романчик, я бы сейчас сидел в другом кафе и клеил первую, которая узнала меня. С этим у меня, поверь, проблем нет.

В её глазах мелькает облегчение, хотя вслух она только бурчит:

— Самоуверенный засранец, — но уже без яда. — Ладно. Я дам тебе свой номер. На случай, если тебе понадоблюсь как переводчик с «Эмили» на «людской». А ты дашь мне свой — на случай, если ты начнёшь творить фигню, и меня придётся по старой дружбе предупредить тебя, что ты мудак.

— Бесплатный внутренний критик, — усмехаюсь. — Щедро.

Мы обмениваемся номерами. Очень похоже на печать «условно одобрено».

— И запомни, — она снова становится серьёзной. — Ты сейчас сделал первый шаг на минном поле. Не беги, не прыгай, не пытайся всё сразу. Она — не история про «я пришёл и своей любовью вылечил её от всего». Так не бывает. Она — человек, а не проект.

— Я это понимаю, — отвечаю. — Я не психотерапевт и не спасатель. Я… просто хочу быть рядом настолько, насколько она выдержит. Хоть как друг, если на большее она не готова. И это не «план Б», это тоже вариант.

Вира пару секунд молчит, потом медленно кивает:

— Вот это звучит уже похоже на взрослого мужика, а не на героя с плаката, — усмехается. — Посмотрим, не передумаешь ли ты на первом же взрыве.

— Я не из тех, кто бежит при первых сложностях, — коротко. — Это тебе придётся проверить на практике.

— Обязательно, — язвительно отвечает она и поднимается, забирая сумку. — Извини, но мне пора, работа зовёт.

Она делает шаг, оборачивается через плечо:

— Удачи тебе, рок-звезда. И да… если вдруг ничего не выйдет, — она чуть смягчается, — хотя бы не сломайте друг другу голову. Дружба — тоже не самое хреновое, что может случиться.

— Я и на это согласен, — спокойно отвечаю. — Главное, чтобы она не закрылась окончательно.

— Вот и держись этого, — кивает. — Надеюсь, моё чутьё на нормальных парней меня сегодня не подставило.

Подмигивает и уходит, оставляя меня за столом — с её номером в телефоне, лёгким жжением под рёбрами и тем самым странным упрямым желанием: остаться с Эмили. Хоть кем-то, но рядом.

Почему — я до конца сам не знаю.

Глава 9. Эмили. Книжный и Харлей

Сегодня Лос-Анджелес подарил своим жителям по-настоящему солнечный, жаркий день. Я люблю такую погоду: на улицах становится меньше людей, и можно спокойно идти по городу, ни с кем не сталкиваясь, просто смотреть по сторонам. Я решила припарковать машину и пройтись пешком.

Лос-Анджелес — один из самых дорогих городов мира, здесь почти не встретишь откровенно плохо одетых людей или бездомных в центре. Возможно, где-то на окраинах это и есть, но те районы я обхожу стороной, даже мысленно.

Я подняла голову вверх. Небо — бездонное, чистое, как стекло, ни облачка. Нежно-голубой цвет, болезненно чужой. Не его. Не те, к которым я привыкла.

Его глаза были другими — тёмно-карими. Глубокими, как крепкий кофе поздним вечером: глоток — и уже не уснуть. Стоило вспомнить этот тёмный, густой цвет, как передо мной тут же всплыло его лицо, будто он стоял в полуметре.

Я резко опустила голову и покачала ею.

Нельзя. Нельзя о нём думать. Он не для меня.

Сердце всё равно сжалось. Уже прошло два дня, как мы говорили всю ночь, и за это время — ни одной встречи, ни одного звонка. Я должна радоваться: он, похоже, понял мою позицию и не пытался снова врываться в мою жизнь. Это безопасно. Правильно.

Но почему-то никакой радости я не чувствовала.

Телефон завибрировал. На экране высветилось: «Мама». Я глубоко вдохнула и нажала «ответить».

— Алло.

— Доченька, как чудесно тебя слышать! — в её голосе было слишком много радости и энергии, как всегда. — Как у тебя дела? Всё хорошо?

— Да, мам, всё в порядке, — стараюсь звучать максимально спокойно.

С тех пор, как я уехала из дома, мама звонит мне раз в месяц. Вначале я вообще не отвечала: обида и злость были слишком сильными. Я не понимала, как можно решить за меня, делать операцию или нет. Но она сделала этот выбор, пока я была в коме. А потом… после комы сама перестала меня узнавать.

Из того, что я помню, для неё всегда было важнее всего, что скажут другие. «Идеальная семья», идеальный дом, идеальные приёмы. Картинка снаружи — важнее того, что происходит внутри.

— Эмили, прошло столько лет, как ты уехала, — произносит она своим «деловым» тоном. — Пора возвращаться домой.

Опять.

Неужели она не видит, что без меня её жизнь только улучшилась? Папа говорит, что она пришла в себя, вернулась к йоге, салонам. Вечеринки дома снова стали нормой. Наша «идеальная» картинка восстановилась. Без меня.

— Нет, мам, — тихо отвечаю. — Прости, мне пора. Пока.

— Но…

Я нажимаю на «отбой», не давая ей договорить. Это, пожалуй, лучшее, что я сейчас могу сделать для нас обеих.

Гуляя, я сама не заметила, как ноги привели меня к книжному магазину. Книги всегда были моим спасением.

Дверь в магазин тихо звякнула колокольчиком, когда я вошла. Внутри сразу стало прохладнее — кондиционер и толстые стены надёжно отсекали жар с улицы. Высокие стеллажи из тёмного дерева тянулись вглубь зала, образуя узкие проходы-коридоры. Над ними — мягкий тёплый свет ламп, не бьющий в глаза, а как будто обволакивающий.

Большие витринные окна выходили на улицу, но стекло было слегка матовым: снаружи можно было различить только общие силуэты. Изнутри же виднелись размытые пятна света, едва угадываемые тени прохожих и полосы солнечных лучей, падающие на пол и нижние полки. Этот слегка размытый мир за стеклом создавал ощущение безопасной дистанции: там — они, здесь — книги и тишина.