Ники Остин – Роза Бэнкса (страница 2)
Ирен поселили в келейной спальне на верхнем этаже старинной башни. Из узкого стрельчатого окна была видна лишь серая каменная стена соседнего крыла да клочок сурового австрийского неба. В первые месяцы она засыпала под тихий шелест собственных слез, кусая губы, чтобы не разбудить других воспитанниц. Девочка чувствовала себя брошенной, запертой в золотой клетке ради чужого спокойствия.
Но замок Гольденштайн умел менять людей. Его толстые, дышащие вековой историей стены не ломали характер — они его кристаллизовали.
Год за годом Ирен осваивала сложную науку аристократической сдержанности. Монахини часами заставляли девочек ходить по длинным коридорам с тяжелыми книгами на головах, выправляя осанку так, чтобы плечи оставались неподвижными, а подбородок смотрел строго вперед. На смену эмоциональным вспышкам, унаследованным от родителей-актеров, пришел безупречный французский язык, ставший для Ирен своеобразным щитом. На французском её мысли звучали строже, в них не было места детской обиде. Она училась правильно держать бокал, говорить полушепотом, даже если внутри всё клокотало от злости, и отвечать на любые колкости вежливой, ничего не выражающей улыбкой.
Здесь, за закрытыми дверями старинного замка, Ирен поняла: манеры — это не просто правила приличия. Это её личная броня. Ей больше не хотелось видеть в чужих глазах жалость к себе.
К пятнадцати годам напуганная, растерянная девочка, бежавшая из Зальцбурга, исчезла окончательно. Когда Ирен в последний раз спускалась по широкой замковой лестнице Гольденштайна, это была уже совершенно иная особа — статная, хладнокровная и уверенная в себе юная девушка. Обида на отца никуда не делась, она лишь глубже осела на дно души, надежно скрытая под безупречным глянцем монастырского этикета. Четыре года изоляции подарили ей внутреннюю силу, с которой миру теперь придется считаться. Она завершила первую ступень своего пути и была готова вернуться в Зальцбург, но уже на собственных условиях.
Глава 4. Зальцбургское образование
В пятнадцать лет Ирен вернулась в усадьбу фон Бергов, но это возвращение не было капитуляцией. Замок Гольденштайн остался позади, выполнив свою главную задачу — он подарил ей броню. Теперь пришло время для огранки ума, и дедушка Хельмут настоял на продолжении образования в Австрии.
Ирен поступила в Akademisches Gymnasium Salzburg — старейшую и самую престижную гимназию города, основанную еще в 1617 году.
Её жизнь подчинилась новому, удивительному ритму, сотканному из дорожных контрастов. Каждое утро начиналось в тишине баварского поместья. Серебристый автомобиль дедушки мягко выезжал из-за тяжелых кованых ворот, оставляя позади вековые деревья, сочную зелень Шёнау и суровый силуэт горы Вацманн. А всего через тридцать-сорок минут Ирен уже выходила на брусчатку Зальцбурга — роскошного, барочного, оглушающего своей музыкальной и театральной суетой.
Этот ежедневный путь между уединенной альпийской природой и шумной культурной столицей стремительно формировал её характер. В гимназии Ирен вращалась среди детей европейской элиты. Вокруг неё спорили о философии, политике и искусстве, но она держалась с той особой монастырской сдержанностью, которая заставляла сверстников уважать её с первого взгляда.
Девушка с головой погрузилась в мир классической музыки и драматургии. Пока её мама, ослепленная новой любовью и возобновившейся карьерой, непрерывно разъезжала по гастролям, Ирен сама изучала сцену. Только теперь она смотрела на неё не из-за кулис, а из строгого зрительного зала знаменитого Зальцбургского фестиваля. Благодаря врожденному чутью она безошибочно, с проницательностью опытного критика, подмечала фальшь в игре заезжих знаменитостей и преклонялась лишь перед истинным, редким величием.
Но какими бы яркими ни были огни Зальцбурга, настоящую себя Ирен обретала только по возвращении домой. Поместье фон Бергов, устроенное как усадьба полузакрытого типа, было её личной крепостью. Массивный забор из дикого камня, густо заросший плющом, надежно защищал её от внешнего мира. Возвращаясь после изнурительных выпускных экзаменов на аттестат зрелости или очередных громких премьер, Ирен выходила из машины, слыша, как за спиной смыкаются тяжелые ворота. Она поднималась по каменным ступеням мимо массивной дубовой двери на просторную деревянную террасу, с которой открывался вид на родные горы, и наконец-то сбрасывала с себя обязанности светской леди.
Здесь, в саду, она часто помогала бабушке Элизабет ухаживать за цветами — в особенности за её любимыми розами. В один из теплых предзакатных вечеров Ирен, срезая увядшие бутоны, неосторожно потянулась к пышному алому кусту и резко отдернула руку: на пальце выступила капля крови.
— Ай... — тихо поморщилась она, прижимая палец к губам и с досадой глядя на стебель. — И почему все так восхищаются розами? Постоянно накалываюсь на шипы. Ещё говорят, что это цветок любви. Что за любовь, если она вся в шипах?
Бабушка Элизабет бережно опустила секатор, расправила фартук и мягко посмотрела на восемнадцатилетнюю внучку сквозь стекла очков. Ирен стояла перед ней — статная, тонкая, с безупречной осанкой и глубоким, взрослым взглядом.
— Для розы, дорогая моя, шипы — это защита её красоты, — тихо произнесла бабушка, коснувшись её ладони. — Они нужны для того, чтобы каждый, кто небрежно протягивает руку ради минутного восхищения, помнил об осторожности. Красота нуждается в защите. Иначе её сорвут, растопчут и выбросят.
Ирен замерла, глядя на алую капельку на своей коже, а затем перевела взгляд на темнеющие в сумерках пики гор. Она поняла, о чем на самом деле говорила бабушка. За эти семь лет, прошедшие с момента побега из Зальцбурга, она сама превратилась в бутон, который ждет своего расцвета. Пережив крушение семьи, изоляцию интерната и искушения светского Зальцбурга, она не просто получила блестящее образование — она вырастила собственные, надежные шипы, готовая защитить себя от любого, кто посмеет к ней прикоснуться.
Глава 5. Французский вихрь
Летняя атмосфера баварского поместья фон Бергов была удивительным миксом аристократического покоя, альпийской свежести и застывшего во времени уюта. Здесь каждый звук и запах создавали то редкое ощущение абсолютной защищенности, которую Ирен так долго искала после развода родителей.
Утро в Шёнау всегда начиналось с бодрящей прохлады. Воздух, густой и чистый, пах влажной хвоей, свежескошенной травой и ледяной глубиной Кёнигсзее. К полудню солнце щедро прогревало деревянные балконы усадьбы, и к утренней свежести примешивался густой аромат нагретой смолы и цветущих гераней. Тишина здесь была живой, дышащей. С дальних горных пастбищ доносился глухой, убаюкивающий звон коровьих колокольчиков. Время от времени его прорезал едва слышный со стороны озера трубный звук — это пассажирские электролодки демонстрировали туристам знаменитое эхо. На самой же территории поместья слышалось лишь ленивое жужжание шмелей в саду да ровный шелест автоматической газонокосилки.
Главным местом встреч в этот сезон была просторная деревянная терраса. За её массивным столом Ирен проводила часы, неторопливо попивая чай и листая конспекты по истории театра. С веранды открывался ошеломляющий вид на двуглавую вершину Вацманна. В прозрачном воздухе гора казалась настолько близкой, что, чудилось, до неё можно дотянуться рукой.
В то время как на улице плавился июльский полдень, внутри дома, за толстыми каменными стенами первого этажа, царила блаженная прохлада. В большой штубе пахло пчелиным воском, привезенными из Зальцбурга старыми книгами и свежеиспеченным бабушкиным пирогом с абрикосами. Со стен на этот покой строго смотрели черно-белые портреты предков в альпийских костюмах, а стрелки старинных барометров замерли в положении «ясно».
Время в усадьбе текло медленно, почти осязаемо. Дедушка Хельмут в легком льняном пиджаке неторопливо проверял охотничьи снасти или возился в саду. Бабушка Элизабет, как обычно, ухаживала за цветами. Даже мама Ирен, измотанная мюнхенскими судами и гастролями, наконец-то обрела умиротворение рядом с Томасом. Отчим Ирен был далек от театральной жизни, зато прекрасно разбирался в ресторанном бизнесе и умел дарить стабильность.
И именно в эту безупречную, ленивую летнюю идиллию внезапно, как вихрь, ворвалась французская съемочная группа.
Тишину разорвал непривычный, агрессивный гул мощных моторов. На узкую подъездную дорожку поместья, шумно шурша гравием, въехали огромные технические трейлеры со световым оборудованием. Французы припарковали тяжелые фургоны прямо перед коваными воротами и вдоль каменной ограды, бесцеремонно перегородив выезд. Из машин тут же высыпали уставшие, взвинченные люди. Они громко спорили, экспрессивно жестикулировали и курили, бросая окурки на обочину.
В считанные минуты съемочная группа устроила хаос под стенами усадьбы. Толстые черные кабели змеями потянулись через цветники. Расторопные ассистенты, ни у кого не спросив разрешения, выносили тяжелые металлические штативы на безупречную, любовно подстриженную лужайку, шагая прямо по любимым альпийским розам бабушки.
Из главного фургона, шумно захлопнув пластиковую дверь, вышел режиссер — эксцентричный парижанин, на шее которого, несмотря на июльскую жару, был небрежно намотан длинный шелковый шарф. Он громко, на весь двор, раздавал команды: