Ники Остин – Роза Бэнкса (страница 4)

— С той лишь разницей, — Ирен плавно развернулась, собираясь уйти в прохладу дома, — что моя гора стоит здесь веками. А вашей ещё нужно доказать режиссеру, что она способна выдать правильную эмоцию в следующем дубле. Идите, Ив. Вас уже ищут.

Глава 7. Уроки на воде

Частное право на владение эллингом прямо на берегу Кёнигсзее было редчайшей, баснословно дорогой привилегией, которая веками передавалась в семье фон Берг из поколения в поколение.

Из-за строжайших экологических законов Национального парка Берхтесгаден обычным моторным лодкам путь на озеро был закрыт навсегда. Здесь признавали только бесшумные электрические суда или тяжелые весла. Именно поэтому старинная лодочная станция усадьбы стала идеальным, глубоко личным пространством для Ирен и Ива, надежно скрытым как от глаз суетливой съемочной группы, так и от всевидящего ока строгого дедушки Хельмута.

Причиной для их уединения стал зашедший в тупик творческий процесс. Эксцентричный Гюстав привез парижскую команду в Баварию, чтобы снимать сложную психологическую драму с элементами мистики под рабочим названием «Эхо Вацманна». Ив Бомон играл роль молодого французского композитора конца XIX века, который после глубокого душевного надлома сбегает из Парижа к загадочному горному озеру. По сюжету, катаясь на одинокой лодке, он начинает слышать в озерном эхе голоса своего прошлого, которые помогают ему написать лучшую симфонию.

Гюстав, как истинный приверженец артхауса, категорически отказался от дублеров и компьютерной графики. Главной сценой фильма должен был стать длинный, непрерывный четырехминутный кадр: герой Ива в полном одиночестве плывет на рассвете, когда над водой поднимается густой пар. Актерская задача стояла запредельная — Ив должен был грести аристократично, плавно, будто занимался этим всю жизнь, и при этом отыгрывать лицом сложнейшую меланхолию, не косясь на весла.

Проблема заключалась в том, что стопроцентный парижанин Бомон до этого держал весла только на тренажере в фитнес-клубе. На репетициях традиционная баварская лодка из лиственницы под его управлением просто кружилась на месте, весла шумно шлепали по воде, распугивая альпийских уток, а Гюстав рвал на себе шелковый шарф, крича, что Ив безбожно разрушает атмосферу девятнадцатого века.

В полном отчаянии режиссер умолял Ирен о помощи. Дедушка, скрепя сердце и ворча под нос, разрешил внучке показать французу основы гребли. Так они оказались на родовой лодочной станции фон Бергов.

Внутри старинного деревянного домика на сваях, уходящих в прозрачную изумрудную глубь, царила звенящая, священная тишина. Пахло озерной прохладой, сухим деревом, дорогим лаком и старыми сетями.

Шумные французские трейлеры и истеричные выкрики режиссера остались далеко позади, за каменной оградой усадебного парка.

Чтобы научить Ива ловить баланс коварной горной воды, восемнадцатилетней Ирен пришлось сесть в лодку рядом с ним.

В это мгновение с них окончательно слетели все маски. Ив больше не пытался казаться будущей высокомерной звездой Парижа. Он затаив дыхание слушал девушку с благородной выправкой воспитанницы Гольденштайна и уверенной ловкостью альпийской девушки. Каждое её движение в лодке выглядело произведением искусства.

— Лодка — это продолжение твоего тела, Ив, — тихо говорила Ирен, аккуратно накрывая своими тонкими пальцами его ладони, лежащие на рукоятках весел. — Не спорь с водой. Почувствуй её сопротивление. Греби не руками, а спиной. Ровно. Мягко.

От близости в узком деревянном пространстве и случайных прикосновений рук их зарождающаяся влюбленность стремительно перерастала из робкой искры в настоящее, обжигающее пламя.

Во время этих уроков Ив, смотря на Ирен, внезапно понял, что сюжет фильма удивительным мистическим образом переплетается с реальностью. По сценарию герой влюблялся в призрачный голос скал, а в реальной жизни Ив Бомон («Прекрасная гора») отчаянно влюблялся в Ирен фон Берг («Гору»), которая становилась его осязаемым земным якорем и главным источником вдохновения. Ему больше не нужно было играть бурю эмоций перед камерой.

В один из вечеров, когда они заплыли далеко вглубь озера, туда, где отвесные серые скалы Вацманна подступали к воде вплотную, Ирен подняла весла и попросила его замолчать.

В наступившей первозданной тишине Ив сделал глубокий вдох, не отрывая взгляда от карих глаз девушки, и тихо, одними губами позвал:

— Ирен…Секунда тишины — и монументальные горы послушно подхватили его призыв. Восточная стена Вацманна несколько раз вернула ему это имя чистым, идеальным и удивительно нежным эхом, бережно перекатывая слоги по заснеженным вершинам.

Ив открыто улыбнулся — без прежнего парижского апломба:

— Кажется, на этот раз твоя гора мне ответила, Ирен.

— Она ответила, потому что ты перестал кричать и наконец-то научился слушать, — тихо отозвалась Ирен, и на её щеках впервые проступил едва заметный румянец.

Здесь, посреди по-летнему бирюзового зеркала Кёнигсзее, их шутливая метафора про «две горы на одном клочке земли» обрела осязаемую, глубокую романтику, навсегда связав утонченного актера из Франции и гордую баварскую наследницу.

Глава 8. Кровавый закат Вацманна

С этого дня их поездки превратились в тайные побеги. Для съемочной группы Ив «просто уходил репетировать», но на самом деле Ирен шаг за шагом открывала ему душу этих мест.

С каждой новой локацией Ив играл всё лучше. Гюстав никак не мог понять, откуда у молодого, пока ещё поверхностного парижского актера внезапно появился этот глубокий, мудрый и проницательный «альпийский» взгляд.

Чтобы окончательно сбежать от суеты съемочной площадки и бесконечных капризов режиссера, в один из вечеров они уплыли на деревянной лодке фон Бергов в самую глубокую и мрачную часть Кёнигсзее — туда, где прямо в ледяную воду обрывается знаменитая Восточная стена Вацманна.

Эта гигантская отвесная скала, самая высокая в Восточных Альпах, уходила вертикально вверх почти на два километра, закрывая собой половину неба.

Ив уже делал заметные успехи в гребле. Он плавно опускал весла в изумрудную воду, и лакированная лиственница скользила по озерной глади практически бесшумно. Они подошли к самому подножию каменного исполина, когда солнце начало стремительно садиться за пики.

В этот момент случилось чудо. Из-за особого преломления июльского света серая, безжизненная стена Вацманна на глазах начала менять цвет. Она вспыхнула сначала золотом, затем густым багрянцем и, наконец, окрасилась в глубокий, пугающий кроваво-красный оттенок. Гора словно начала пылать изнутри. Над потемневшей водой поднялась легкая, призрачная дымка.

— Боже мой… — Ив замер, перестав грести. Тяжелые весла застыли в его руках, удерживаемые лишь кожаными ремнями, и с их лопастей в воду срывались редкие капли. Он завороженно смотрел вверх на этот пылающий камень. — В Париже нет таких цветов. Это выглядит… зловеще. И прекрасно.

— Местные называют это Almglühen — альпийское сияние, — тихо произнесла Ирен, сидя напротив него на корме. — Но у Вацманна оно особенное. Наш озерный край полон легенд. Дедушка рассказывал, что этот багровый цвет — кровь жестокого короля Вацманна. Бог превратил его вместе с женой и семерыми детьми в эти скалы за их страшные грехи: ради забавы королевская кавалькада вытаптывала крестьянские посевы, рушила дома и мучила простых людей. И теперь каждый вечер гора истекает кровью, напоминая о цене жестокости.

Ив медленно перевел взгляд с полыхающей скалы на Ирен. В лучах этого мистического заката её лицо, обычно сдержанное, бледное и защищенное маской интернатского этикета, тоже казалось теплым, окутанным мягким сиянием.

— Кровь короля… — эхом отозвался Ив. В его глазах загорелся тот самый живой актерский блеск, который так тщетно искал Гюстав. — Мой герой в сценарии… он ведь тоже считает себя виновным в гибели любимой. Он приезжает сюда и ждет, что горы накажут его, превратят в камень. Он ищет это эхо, потому что его собственная душа застыла, как этот Вацманн. Он боится величия этой природы, потому что на его фоне его грех кажется огромным.

— Но горы не наказывают, Ив, — Ирен посмотрела на него со всей той зрелостью, которую принесли ей суровые стены Гольденштайна и пережитый когда-то развод родителей. — Они просто отражают то, что у тебя внутри. Если ты приехал сюда с болью, они вернут тебе твою же боль. Если с любовью — они вернут любовь, намного сильнее, чем была. Эхо Вацманна — это не мистика. Это просто твой собственный голос, который ты так боишься услышать.

Ив смотрел на неё, пораженный до глубины души. Слова восемнадцатилетней девушки били точнее и глубже, чем все наставления парижских профессоров по актерскому мастерству. Она только что, сама того не ведая, дала ему ключ к роли. Ключ к финалу всего фильма.

Лодка плавно покачивалась на воде, которая из бирюзовой стремительно превращалась в чернильно-темную. Багровый свет на скале начал медленно угасать, уступая место густым сумеркам. С гор потянуло ощутимой прохладой. Ив окончательно отпустил весла. Он подался вперед, сокращая расстояние между ними в узком пространстве деревянной лодки, и бережно взял Ирен за руки. Его ладони были теплыми, чуть шершавыми от недавней гребли.