Ники Остин – Роза Бэнкса (страница 5)

— Ты — моё эхо, Ирен, — прошептал он по-французски, и его голос в этой звенящей тишине прозвучал непривычно хрипло. — Я приехал сюда совершенно беспечным. Теперь же мне кажется, что эта гора… и ты… вы заполнили меня до самых краев.

Ирен не убрала рук. Её строгая интернатская выправка окончательно рушилась под этим темнеющим альпийским небом. Скалы вокруг них молчали, уходя бесконечной стеной прямо под черную воду, но между «двумя горами» — Бомоном и фон Берг — в эту секунду сошла лавина чувств, которую уже невозможно было остановить.

На следующее утро Гюстав объявил съемку той самой ключевой, непрерывной четырехминутной сцены в лодке на рассвете. Ив сел на весла. Он больше не суетился, не шлепал по воде и не искал подсказок глазами. Когда камера начала работать, а над Кёнигсзее поднялся густой утренний пар, он смотрел на суровый Вацманн, но думал только об Ирен.

Ив выдал настолько мощный, глубокий, пронзительный и трагичный дубль, что режиссер в оцепенении забыл скомандовать «Стоп! Снято!». Вся французская съемочная группа на берегу застыла в благоговейном безмолвии, боясь шелохнуться.

В это июльское утро Ив Бомон перестал быть просто красивым парижским мальчиком. Он стал настоящим актером именно здесь, на зеркальной воде Кёнигсзее.

Глава 9. Абсолютное зеркало

Чтобы окончательно укрыться от удушающего внимания съемочной группы и всевидящего ока дедушки Хельмута, Ирен и Ив решились на безумный, спонтанный шаг. Они задумали побег к Оберзее — крошечному высокогорному озеру, зажатому в узкой котловине между гигантскими отвесными скалами альпийского хребта.

Этот заповедный водоем, расположенный всего в двадцати минутах ходьбы от конечной лодочной станции Кёнигсзее, славился своим феноменом «абсолютного зеркала». Из-за идеальной защиты от ветра там никогда не бывало ряби, а исключительная прозрачность ледяной воды создавала поразительную оптическую иллюзию «двойного мира», где грань между реальными Альпами и их отражением полностью стиралась.

Они сыграли в «прятки у всех на виду», затерявшись среди туристов на одном из последних дневных рейсов от причала Шёнау. Чтобы Ива не узнали коллеги, он подыграл своему амплуа загадочного француза: поднял воротник легкого бомбера и спрятал глаза за темными очками, устроившись в глубине закрытого салона.

Электроход, сделанный из полированного темного дерева, шел почти бесшумно — внутри слышался лишь едва заметный, ровный гул электродвигателя и мягкий плеск волн за бортом. Именно благодаря этой бесшумности судна на середине пути капитан традиционно заглушил мотор. В звенящей, благоговейной тишине он заиграл на медной трубе, демонстрируя пассажирам знаменитое озерное эхо. Чистые звуки мелодии улетали к скалам и возвращались обратно, дробясь и повторяясь целых семь раз. И в этой музыкальной колыбели, под сводами деревянного салона, Ив и Ирен впервые обнялись. Стук их сердец вторил затихающему трубному эхо, став саундтреком к их общему секрету.

Вскоре электроход привез их на конечную станцию Салет — глухой тупик, откуда дальше путей для кораблей уже не было. Часы показывали половину шестого вечера.

Оберзее находилось в самом сердце охраняемого Национального парка Берхтесгаден, где дикий кемпинг, установка палаток и разведение костров были строго запрещены под угрозой огромных штрафов.

Перед отправлением финального обратного рейса бдительные рейнджеры парка всегда прочесывали туристические настилы. Но Ирен, выросшая в этих краях, знала, как перехитрить смотрителей. Уводя Ива за собой, она сошла с главной тропы. Они спрятались выше по склону, в густом подлеске за валунами, затаив дыхание. Ив был в абсолютном восторге от этой шпионской игры, которая казалась ему куда более захватывающей, чем любые съемки в Париже.

Из своего укрытия они видели, как капитан собрал последних пассажиров, и замерли, пока вдали окончательно не затих гул уходящего электрохода. В этот момент они поняли: пути назад нет. До самого утра они заперты в этой горной колыбели, полностью отрезанные от цивилизации.

Ночь укутала Оберзее внезапно, словно на ущелье набросили тяжелый бархатный полог.

Глава 10. Ночь на Оберзее

Внутри старинной деревянной лодочной хижины Фишункелальм воцарилась кромешная тьма, которую нарушал лишь тусклый, холодный свет экрана смартфона Ива.

Ирен сидела на перевернутой лодке, поджав колени к подбородку. На её плечах была наброшена его объемная куртка-бомбер, пахнущая парижским парфюмом и табачным дымом. Ив, всматриваясь в светящийся дисплей, тщетно водил пальцем по воздуху, пытаясь поймать хотя бы призрачный след сети.

— Невероятно. Ни одной палочки, — Ив покачал головой, и на его лице отразились блики экрана. — Вообще ничего. Только надпись «SOS-вызовы». Во Франции нужно очень постараться, чтобы найти место, где не ловит даже 3G. А здесь... мы словно на обратной стороне Луны.

— Добро пожаловать в Берхтесгаден, Ив, — тихо усмехнулась Ирен. Её дыхание в опустившемся на избушку холоде превратилось в легкий прозрачный пар. — Эти скалы высотой в два километра. Они не пропускают сигналы твоих парижских продюсеров. Выключи его. Только батарею посадишь.

Ив послушно опустил руку. Кнопка блокировки тихо щелкнула, экран погас, и избушку мгновенно затопила густая, осязаемая альпийская тьма. Парень сел на доски рядом с ней, слегка вздрогнув от пронизывающей озерной сырости.

Из-за близости к леднику — знаменитой Ледяной капелле — от воды тянуло леденящим холодом, и температура стремительно упала до плюс восьми градусов. Ив оказался совершенно не готов к суровой горной ночи: его модные кеды быстро промокли от росы, а легкая одежда не спасала от сырости. Ирен, проявив характер, помогла ему укрыться, отыскав в углу старые, сухие рыбацкие сети и плотный брезент. О разведении костра не могло быть и речи — любой дым выдал бы их егерям. Единственным способом согреться было прижаться друг к другу, делясь последним теплом.

— Странное ощущение, — негромко признался он, всматриваясь в темноту, где едва угадывался силуэт девушки. — Мой агент, наверное, уже обрывает домашний телефон твоего дедушки. Режиссер думает, что я окончательно сошел с ума и сорвал утреннюю съемку. Завтра меня возненавидит вся съемочная группа.

— Жалеешь, что сбежал со мной? — Ирен повернула к нему голову.

— Нет, — ответил Ив без секундного колебания. Его голос звучал непривычно серьезно. — Впервые за три года непрерывных съемок я не должен играть Ива Бомона. Знаешь, в Мариенгрунде меня все время снимают. Даже когда камеры выключены, на меня кто-то смотрит — ассистенты, фанаты за забором, твоя семья... А здесь меня нет. Нас двоих просто нет в цифровом мире. Мы стерты. И это лучшее, что случалось со мной за последнее время.

Ирен мягко придвинулась ближе, делясь с ним теплом своего тела сквозь плотную ткань куртки.

— Послушай... Слышишь этот глухой треск вдали? — прошептала она. — Это Вацманн. Гора «дышит». Ночью лед тает, подтачивая породу, и огромные камни падают в бездну. Горные егеря говорят, что у Оберзее в некоторых местах вообще нет дна.

Ив тепло улыбнулся, осторожно обнимая её за плечи и прижимая к себе.

— Прекрасно, — тихо рассмеялся он ей в волосы. — Если мы провалимся сквозь землю, то хотя бы сделаем это без свидетелей и дурацких сторис в Инстаграме.

Ночная тишина Оберзее пугала и завораживала одновременно. Из темноты то и дело доносились странные шорохи диких оленей и сурков, заставляя городского парня вздрагивать. Время от времени первозданное безмолвие взрывалось грохотом падающих камней со стены Вацманна или глухим рокотом далекого водопада Рётбах. Из-за идеального, мистического эха котловины эти звуки в темноте казались оглушительными, будто лавина сходила в паре шагов от них.

Они замолчали, слушая, как суровые ночные Альпы живут своей мистической, скрытой от людей жизнью. Броня, которую Ирен так долго выковывала в монастырских стенах Гольденштайна, окончательно растаяла в этой первозданной баварской глуши.

Когда предрассветный туман наконец рассеялся, а небо над скалами начало светлеть, они вышли из хижины и замерли. Перед ними раскинулось «абсолютное зеркало». Вода Оберзее была настолько неподвижной, что на её поверхности отсутствовала даже малейшая рябь. Небо, усыпанное бледнеющими звездами, и гигантские, монументальные Альпы отражались в воде со стопроцентной, пугающей чёткостью. Граница между реальным миром и его зеркальным двойником стерлась полностью. Казалось, деревянная хижина и они сами парят в невесомости посреди открытого космоса.

Ив, привыкший к фальшивым картонным декорациям и киноэффектам, завороженно смотрел на эту оптическую иллюзию, а затем перевел взгляд на Ирен. Она стояла у кромки воды — растрепанная после холодной ночи, в его огромной куртке, без фильтров и макияжа, но её глаза светились той дикой, царственной уверенностью, которую он так сильно полюбил.

Достав телефон, Ив сделал один-единственный снимок. Ирен на фоне безупречного отражения гор. Он знал, что этот случайный кадр на исходе батареи станет для него дороже любого профессионального постера к фильму и всех будущих обложек глянцевых журналов.

В этой первозданной чистоте природы, где стерлась грань между небом и землей, окончательно рухнули и все социальные барьеры между ними. Больше не было популярного французского актера и закрытой монастырской выпускницы. Были только они — две горы, Бомон и фон Берг, нашедшие свое идеальное отражение друг в друге.