Ники Остин – Роза Бэнкса (страница 1)

Роза Бэнкса

Часть 1

Глава 1. Родовое поместье

В Зальцбурге всё имело привкус театрального грима и пыльных бархатных кулис. Память десятилетней Ирен намертво зафиксировала тот последний вечер: хрустальный звон разбитого бокала в гостиной, резкий запах маминых духов «Шанель» и чужой, злой голос отца, который со сцены всегда звучал так благородно. А на следующее утро её имя уже трепали в кофейнях на Гетрайдегассе. Газетчики смаковали развод главной актерской пары города, и Ирен казалось, что прохожие смотрят на неё с жалостью, смешанной с любопытством — как на сломанную театральную бутафорию.

Мама не выдержала и недели. Она швырнула в чемоданы ворох платьев, схватила Ирен за руку и уехала. Без предупреждения, без оглядки, прочь из Австрии. Так Ирен оказалась в Баварии.

Первые дни в Шёнау-ам-Кёнигсзее, в имении Мариенгрунд, казались затянувшимся, душным сном. Чужие, слишком огромные горы обступили поместье, словно конвоиры. Девочка пряталась в своей комнате, вздрагивая от каждого шороха. Ей казалось: если мир смог так легко расколоться в Зальцбурге, то здесь, среди жутких скал, её и вовсе раздавит.

Но усадьба фон Бергов, расположенная у самого озера, не была похожа на холодные, строгие королевские замки, которые Ирен видела на картинках. Это было настоящее родовое гнездо — старинный каменный дом с элементами фахверка, утопающий в сочной летней зелени и зарослях дикого плюща. Тяжелые дубовые двери здесь не запирали на засов, из кухни всегда пахло свежевыпеченным пирогом с ревенем и корицей, а половицы приятно, по-домашнему поскрипывали под ногами, будто приветствуя новую жительницу.

Бабушка Элизабет и дедушка Хельмут не задавали вопросов. Они не расспрашивали о Зальцбурге, не упоминали отца и не пытались насильно развеселить внучку, а просто окутали её тихой, ненавязчивой заботой.

Бабушка по вечерам расчесывала Ирен длинные пшеничные волосы, напевая старые баварские мотивы, а дедушка оставлял на ночном столике теплое молоко с медом.

Особенно Ирен полюбила вечера в просторной баварской штубе. Это была главная комната в доме, где под неторопливый стук старинных часов с кукушкой собиралась вся семья.

В углу, под резным деревянным распятием, стоял огромный дубовый стол, отполированный до блеска локтями нескольких поколений фон Бергов. Здесь всегда пахло воском, топленым молоком и сушеной лавандой. Пока за окнами на зеркальную гладь Кёнигсзее опускались густые синие сумерки, бабушка Элизабет вязала, а дедушка Хельмут раскуривал старую трубку, выпуская к потолку колечки ароматного дыма.

Именно здесь в один из теплых дождливых вечеров Ирен впервые услышала легенду об озерном эхе. Дедушка, заметив, как внучка завороженно смотрит на огонь в печи, придвинул свой стул ближе.

— Ты ведь уже слышала, как горы разговаривают, верно, Ирен? — тихо спросил он, прищурив добрые глаза. — Местные верят, что эхо Кёнигсзее — это не просто физика, как пишут в школьных учебниках. Старые люди говорят, что в скалах Вацманна живет дух озера. Он никогда не начинает разговор первым. Но если человек приходит к нему с чистым сердцем или глубокой печалью и доверяет воде свой голос, дух забирает его боль. Он уносит её высоко в заснеженные расщелины, очищает среди ледников и возвращает обратно уже в виде благословения. Горы отдают тебе твой же голос, но только ту его часть, в которой больше нет ни боли, ни страха.

Ирен слушала затаив дыхание. Она перевела взгляд на маму — та сидела чуть поодаль, в тени абажура. В её глазах, обычно усталых и напряженных, впервые за долгое время блеснули слезы, но это были тихие, очищающие слезы.

Девочка поняла: дедушка говорил это не только для неё.

Глава 2. Эхо Вацманна

У фон Бергов была собственная деревянная лодочная станция на Кёнигсзее. Потемневшее от времени и озерной влаги дерево пахло смолой, старыми снастями и холодной глубиной. Внутри эллинга всегда царил таинственный полумрак, сквозь который пробивались узкие полоски солнечного света, лениво пляшущие на воде.

В один из первых дней Ирен сидела на носу старой деревянной лодки, поджав колени к подбородку. Вода Кёнигсзее была настолько прозрачной, что казалось — лодка висит в воздухе над бездной, удерживаемая лишь невидимой силой.

В Зальцбурге, откуда они сбежали, всё было невыносимо громким: театральные крики матери, яростное хлопанье тяжелых дверей, испуганный шепот гувернанток в коридорах и шуршание утренних газет с отвратительными, жирными заголовками. Здесь же царил совсем иной мир. Здесь был только мягкий, ритмичный плеск весел. Дедушка нажимал на них медленно, без спешки. От его старого шерстяного жакета пахло крепким табаком, сушеной лавандой и озерной прохладой.

— Деда, ты говорил, что дух Вацманна никогда не заговаривает первым… — тихо напомнила ему Ирен, не отрывая взгляда от серых исполинов.

Дедушка кивнул и остановил лодку. С замерших весел сорвались в изумрудную гладь редкие тяжелые капли. Он полез в карман, достал старый, потемневший от времени медный рожок и поднёс к губам. Короткий, чистый и пронзительный звук взлетел к серым скалам.

Секунда оглушительной тишины — и вдруг гора ответила. Эхо вернуло звук, сделав его мягче, глубже, словно баюкающий перелив. Звук перелетал от одной вершины к другой, постепенно тая в вышине.

— Да, Ирен, — сказал дедушка, глядя на её бледное, осунувшееся лицо. — Они просто ждут, пока ты заговоришь первая. Звук прошлого откликается в настоящем…

В июле, когда туманы по утрам стали мягкими и теплыми, Ирен впервые решилась выйти на озеро одна. Дедушка Хельмут сам выкатил для неё из эллинга небольшую деревянную лодку, лакированный борт которой из горной лиственницы мягко блестел на солнце.

— Озеро не любит суеты, Ирен, — тихо сказал он, передавая ей весла. — Греби ровно. Если устанешь — просто сложи весла и слушай. Оно тебя не обидит.

Ирен научилась грести на удивление быстро. Лодка послушно скользила по зеркальной, изумрудно-зеленой воде, которая была настолько чистой, что на глубине нескольких метров можно было безошибочно различить очертания донных камней и ленивые тени озерной форели. Здесь, посреди Кёнигсзее, Ирен наконец-то дышала полной грудью. Никаких сплетен за спиной. Никаких криков. Только монументальная стена горы Вацманн, отражающаяся в воде, как в гигантском, безупречно чистом зеркале.

Иногда она уплывала к самой середине озера, туда, где отвесные скалы подступали к воде особенно близко, не оставляя человеку ни клочка берега. Она поднимала весла, позволяя лодке замереть, и смотрела, как с горных пиков медленно, словно ленивые призраки, спускаются густые белые туманы. Они окутывали воду, стирали границы между небом и землей, отрезая Ирен от берега, от дома, от всего ранящего человеческого мира.

В один из таких дней Ирен, поддавшись странному, неосознанному порыву, робко позвала в молочную пустоту:

— Мама... Звук её детского голоса ударился о холодный серый склон отвесной скалы. Секунда оглушительной тишины — и Кёнигсзее отозвалось. Сначала далеким, отчетливым, словно высеченным из камня «...ма-ма...». Но скалы не просто вернули её зов. Перелетая от одного утеса к другому, отражаясь от древних ледников Вацманна, слово потеряло свои строгие границы: вторая и третья волна эха вернулись мягким, шелестящим вздохом, похожим на шорох набегающей волны о гальку, убаюкивая: «...ма... ма... ам...». Казалось, горы разобрали её крик на слоги, забрали из него все накопленное отчаяние и вернули обратно лишь чистую, нежную колыбельную. Перешептываясь между собой, они старались утихомирить её боль.

Прошлое все еще ныло где-то глубоко внутри, как незажившая рана, но здесь, в этой колыбели из тумана и эха, сердце девочки потихоньку исцелялось.

Она засыпала с мыслью, что этот покой пребудет с ней вечно, совершенно не подозревая, что совсем скоро строгие монастырские стены и холодные коридоры интерната Гольденштайн снова перевернут её жизнь.

Глава 3. Железные узы Гольденштайна

К одиннадцати годам Ирен окончательно поняла, что взрослые умеют воевать куда беспощаднее детей. Затишье на Кёнигсзее оборвалось внезапно, когда бракоразводный процесс её родителей в Зальцбурге превратился в затяжную, грязную судебную войну. Театральные кумиры публики делили имущество, банковские счета и контракты с яростью уличных бойцов. Заголовки газет, которые мама тщетно пыталась прятать, становились всё изощреннее. Журналисты караулили у ворот усадьбы, а имя уже одиннадцатилетней девочки то и дело мелькало в статьях как «главный козырь в споре сторон».

Тогда дедушка Хельмут принял волевое решение. В один из августовских вечеров в Штубе, когда за окном шумел тяжелый ливень, он сухо произнес: «Мы спрячем её там, где до неё не дотянется ни один репортер».

Этим убежищем стал замок Гольденштайн — элитный закрытый католический пансион, затерянный среди вековых деревьев Эльсбетена.

Когда тяжелые кованые ворота закрылись за спиной Ирен, её привычный мир снова перевернулся. Контраст со свободой Кёнигсзее оказался оглушающим. Вместо зеркальной глади озера, предрассветных туманов и легких вёсел девочка получила строгую, до секунды выверенную монастырскую дисциплину. Сестры-августинки, заправлявшие пансионом, не признавали сантиментов. Жизнь здесь подчинялась звукам колокола: подъем, молитва, утренняя месса, бесконечные часы занятий и вечерняя тишина.