Никанор Стариков – Мехвод – 2. Армата (страница 7)

Иногда мы обменивались словами с остальными. Короткими, техническими фразами. «Орлов, передай калибратор дальномера». «Пшеничная, у тебя стабильность гироскопов в норме?» «Егоров, не увлекайся, оставь энергию на основные системы».

Ангар жил вокруг нас. Мимо проходили техники, офицеры. Некоторые замедляли шаг, бросали взгляды. Но теперь эти взгляды были другие. Не презрительные, а оценивающие. Профессиональные. Они видели не диковинку, а специалистов за своей, пусть и странной, работой. Один из старших техников «Арматы», седой мастер с нашивкой «Главный Инженер», подошёл и долго молча наблюдал, как я регулирую обратную связь в системе управления «Полимата».

– Интересная схема обратной связи, – сказал он наконец, хриплым голосом. – Непрямолинейная. С адаптацией под мышечную память оператора. Сами придумали?

– Нет, – ответил я, не отрываясь от экрана диагностического планшета. – Это был… коллективный труд. Инженеров, кибернетиков и нас, первых пилотов. Методом проб, ошибок и разбитых рёбер.

– Похоже на то, – техник кивнул и, к моему удивлению, протянул мне маленькую коробочку. – Возьми. Термопаста высшего качества. С нулевой электропроводностью. Для ваших нейроразъёмов. Вижу, у вас здесь своя, но наша – лучше.

Я взял коробочку. Это был не просто жест. Это был знак.

– Спасибо.

– Не за что. Чем вы там с Роем боретесь – это ваше дело. Но чтобы техника не подвела из-за ерунды – это наша общая забота. – Он вынул из кармана фляжку и немного пригубил. – Меня, кстати, Михалычем звать.

– Капитан Воронов, – я осёкся. – Дмитрий, просто Димитрий. А вы русский, что ли?

– Нет, еврейский, – улыбнулся он. – Русский, конечно.

Техник стоял, чуть переваливаясь на здоровую ногу, и смотрел на меня тем самым цепким, голубым взглядом, что читает не чертежи, а душу человека. Его лицо, вырубленное, казалось, не скальпелем генной инженерии, доступной богатым мирам, а самым что ни на есть простым топором из старой древесины. Морщины были картой всех войн, которые человечество успело забыть, но которые он носил на своих плечах. Лысина, начищенная до блеска, как пуля образца ещё тех, пахнущих порохом и пылью Чеченской войны, старых времён, отливала в свете ангарных прожекторов холодным серебром стали. А по бокам – жидкая, седая щетина, будто иней на броне, покидающей тёплый ангар в ледяной космос.

Он не был похож на человека с линейного крейсера. Он был похож на гвоздь, которым этот крейсер где-то в потаённом месте скреплён. Сто двадцать килограммов чистой, неразбавленной славянской мощности, упакованные в стёганый жилет с бесчисленными карманами – оттуда доносилось тихое позвякивание, симфония гаек, отвёрток и, возможно, гильз. Растянутая тельняшка под жилетом хранила пятна всех цветов радуги технических жидкостей и, я бы поклялся, борща. Борща с салом. Настоящего.

– Михалыч, – повторил он, как отрубил, сунув фляжку обратно в один из тех самых потайных карманов. Голос у него был хриплый, будто протёртый наждаком голосовых связок дымом папирос «Беломор». – А ты – Дима. Капитан, – он кивнул на мою, всё ещё новёхонькую форму Арматы, и в его полу ухмылке, кривившей рот, будто он только что услышал похабный анекдот про начальство, мелькнуло что-то вроде понимания. – Видал я капитанов. На броневике в Грозном, в кабине космического корабля, в окопе, полном дерьма, или человека, пытающегося спасти мир и человеческие души. Капитаны разные бывают. Одни – для парада. Другие – для дела. Ты, похоже, из вторых. Раз жив ещё и с такой игрушкой, – он толстым, кривым от старых ожогов пальцем ткнул в сторону Полимата.

«То ли от паяльника, то ли от гранаты – он не уточняет», – промелькнуло у меня в голове цитатой из какого-то старого, земного мема. Но здесь, в стерильном ангаре звездолёта, это была не шутка. Это была биография, выжженная на плоти.

– Спасибо, Михалыч, – сказал я ещё раз, уже не за пасту, а за вторых. – А ты как здесь оказался? На таком корабле?

Он хрипло кашлянул, потёр ладонью свою начищенную макушку.

– Да как все, наверное. Жизнь – говно, но копошиться в ней надо с удовольствием. Отслужил своё там, внизу. Потом водилой работал… ну, одного товарища с портфелем. Потом поучаствовал в одной очень большой авантюре под названием «защита планеты». И понял, что и компьютеры – они тоже как танки. Только грязи меньше. Ну, поднатаскали. А здесь… – он махнул рукой, вмещающей в размахе весь ангар, – весь крейсер, всю войну. – Объявили мобилизацию мозгов. Старых, потрёпанных, но чтоб с руками, прикрученными к нужному месту. Я и подсуетился. Чтоб пенсия шла. Да и… – он вдруг прищурился, и в его голубых, усталых глазах, прятавшихся под густыми нависшими бровями, мелькнула та самая смесь доброты и едкой иронии, которая и есть мудрость. – Нет там на земле больше у меня никого. Мой друг и товарищ Пётр, пропал, а других у меня больше и не было. Потом эта заварушка началась. А мне надоело с марсианами воевать по телику. Решил поближе посмотреть на этих… тварей. На их технику.

Он произнёс это слово «технику» с особым, хриплым ударением, будто речь шла не о внеземных чудовищах, а о капризном двигателе старого УАЗа, который надо починить, чтоб не подвёл.

– И как? – не удержался я.

– Хитрые сукины дети, хочу я заметить, – выдохнул Михалыч, доставая из другого кармана самокрутку, пахнущую на весь ангар дешёвой, едкой махоркой. Он не стал её закуривать здесь, под вентиляцией, просто покрутил в пальцах. – Очень хитрые. Не как люди. Люди они… Понимаешь предсказуемые дураки. А эти… они как тот самый пьяный ефрейтор из нашего РЭБ-взвода. Кажется, понимаешь, что он сделает, а он берёт и делает наоборот. У них своя логика. Железная. И чужая.

В его словах не было страха. Было холодное, профессиональное любопытство сапёра, разминирующего новую, незнакомую мину. И усталость. Та самая усталость, что въедается в кости, когда понимаешь, что враг не кончится никогда, но и руки опускать нельзя – иначе пенсию не дадут. Или жизнь.

– Ну, ладно, – он шлёпнул ладонью по броне Полимата, как по крупу старого коня. – Ковыряйся. Если, что надо зови или обращайся. А я пойду. У меня там, – он кивнул в сторону рядов истребителей, – свой участок фронта. Три «Скорпиона» с глюками в системе наведения после вчерашней пляски. Разберусь. Если что – знаешь, где найти. Спросишь у любого про Михалыча, сразу покажут, где я.

Он пожал мне, мою протянутую руку, развернулся и пошёл, немного прихрамывая на правую ногу, но не сгибаясь под тяжестью лет, опыта и той самой, непробиваемой философии, что жизнь – говно, но в нём можно копошиться с удовольствием. Его стоптанные берцы чётко отстукивали по металлическому полу, и звон из карманов жилета сопровождал его, как боевые медали.

Я смотрел ему вслед, сжимая в руке коробочку с термопастой. «Нулевая электропроводность. Для ваших нейроразъёмов». Он увидел с первого взгляда. Не как диковинку, а как узел, который может перегреться и подвести в самый неподходящий момент. И решил помочь. Не начальству угодить, не выслужиться. Просто чтобы техника не подвела. Потому что это наша общая с нами забота.

«Интересный экземпляр, – прозвучал в голове голос Га. Его анализ всегда был безоценочным, но сейчас в цифровом тоне угадывалось что-то вроде уважения к этому человеку. – Биометрические следы указывают на множественные старые травмы, совместимые с участием в войнах как на земле, так и в дальнем космосе. Нейронные связи очень стабильны, так, как будто ему лет сорок».

– Чуть позже, Га, – мысленно ответил я, возвращаясь к диагностике. – Он её прожил. На своей шкуре. И, похоже, теперь будет проживать и здесь. Но мне он очень понравился. Мы ещё с ним поговорим. А пока давай работать.

И мне почему-то стало спокойнее. На этом стерильном, выверенном до нанометра корабле, летящем навстречу непостижимой угрозе, появилась точка опоры. Точка, вырубленная топором из старого дуба. Звали её Михалыч. И с ней, казалось, можно было пройти и через ад, и через пустоту между звёзд. Потому что главная её фраза, как я почти наверняка догадывался, звучала так: «Ну и хер с ним. Давай по второй». И это касалось всего. От поломки нейроразъёма до конца света.

Работа заняла почти весь день. К вечеру «Полимат» стоял, сверкая, все индикаторы на его корпусе горели ровным зелёным светом. Я отключился от интерфейса, чувствуя лёгкую, приятную пустоту в голове – знак того, что все системы работают идеально и не требуют постоянного внимания.

Огляделся. Орлов, запачканный с ног до головы, с довольным видом хлопал по броне «Богатыря». Егоров уже сидел, скрестив ноги, на полу, пил воду и смотрел в пустоту – явно ведя внутренний диалог со своим «Клинком». Пшеничная аккуратно складывала инструменты в ящик, её «Бастион» стоял, как скала, неподвижный и готовый.

Мы подготовили своих боевых товарищей. А значит, подготовили и себя. К чему? Завтра узнаём.

«Анализ корабельных потоков данных показывает повышенную активность в отделе стратегического планирования, – тихо сообщил Га. – Идёт загрузка картографических данных по сектору Пояса Астероидов. Точнее, по одному конкретному, крупному телу. Обозначение „Омега-9“. Никакой открытой информации о нём нет, только уровень доступа „Дельта“ и выше».