Ника Созонова – Темными тропами (страница 2)

Приготовившись к бессонной ночи, Тинка взялась за край люльки. Малыши почему ее любили и тянулись к ней, вот и этот чужой младенец вдруг затих и заулыбался, стоило ей склониться к нему и затянуть монотонную колыбельную. Она же вгляделась в его насупленный лобик и светлый локон на макушке, и сердце сжали острые тиски.

У Милки волосики даже в два годика были лёгкими и белыми, как лебяжий пух, а трехлетний Званко, так похожий на сестру лицом, мастью был рыжий и солнечный. В прошлую ледяную и голодную зиму после неурожайного лета они входили впятером – мамка как раз пропала накануне. Подросший Донко, Тинкина правая рука, был уже и заступник, и помощник. И Янека, которой в ту зиму пришлось враз из младенчества вырасти в малыши, старалась во всем помочь, угодить, а если не получалось, то хотя бы приласкаться.

Уж до чего они были светлые и любимые… В других семьях родители так детей не любят, как Тинка своих младших братьев и сестер. Как надеялась она, что всех сумеет сохранить и сберечь. Глупая. С голодом они тогда худо-бедно совладали. Двое старших за любую работу в деревне хватались, лишь бы лишний ломоть хлеба домой притащить. Были и те, кто им просто так помогал из, жалости: то капусту со своего огорода принесут, то ведерко картошки мелкой.

Но зима в тот год очень ранняя нагрянула. Не успела Тинка дровами как следует запастись, топили скудно. По избе, где без мужских рук щелей было множество, сквозняки гуляли. Вот и свалились все пятеро разом. Лихорадка, лающий кашель, бред ночной. Делать что-то по дому сил нет. Тут и вспомнила Тинка старуху ту странную из детства, полянку, на которую ее теперь каждый раз лес выводил, да слова о тропинке меж двух ёлок.

Дождалась, пока морозы сменятся какой-никакой оттепелью. Побрела в лес, с трудом ноги переставляя. Дышать было тяжело и больно, кашель грудь разрывал, но дошла как-то. Надежда слабой была, но не удивилась Тинка отчего-то, увидев протоптанную тропинку там, где прежде непролазные сугробы были. Недолго идти пришлось – вскоре вышла к запорошенному снегом болоту, на краю которого избушка примостилась. Резная, кружевная вся, из окон мягким светом сочащаяся.

Поскреблась тихонько в дверь. Не дождавшись ответа, робея, толкнула ее, оказавшуюся не запертой. Внутри было тепло и уютно. Потрескивала печь, пахло травами, пучки которых свешивались с потолка. Возле стен стояли смешные пузатые фигурки из дерева, изображающие зверей с человеческими лицами и других, совсем уж непонятных, существ.

– Здравствуй, детонька, проходи. Заждалась я уж тебя.

Тинка вздрогнула. Старушка возникла перед ней будто из воздуха: вот только не было ее, и вдруг стоит. Другой она была, не такой, как девочка запомнила. Лицо скорее суровое, чем благостное, да и шире, покрепче стала. Тогда ей казалась, что она лишь слегка выше ее, восьмилетней, теперь же на голову возвышалась над пятнадцатилетней.

– Здравствуйте, бабушка, – Тинка отвесила ей земной поклон и тут же зашлась от приступа кашля.

Продираясь сквозь него, мучительно выдавила:

– Вы говорили, что, коль помощь мне понадобится, могу к вам прийти.

– Что ж стоишь на пороге? Проходи, за стол садись. Поешь, а после о бедах своих расскажешь.

Тинка, как завороженная, молча уселась на лавку перед дубовым столом. Откуда- то, казалось, прямо из воздуха, появились крынка с молоком, горячая, исходящая паром картошка, пирог, испускавший пьянящий яблочный дух. От такого богатства у Тинки глаза разбежались и горло перехватило. Накинулась она на еду, как голодный зверь. Лишь наевшись, ощутила стыд, что она тут объедается, а младшие ее в холодной избе хворью страшной маются.

Она начала рассказывать, сбиваясь на кашель и слезы.

Выслушав, старуха, покивала головой:

– А может, лучше мне их приведешь? Со мной в лесу им хорошо будет. Расчеловеченными век вековать будут в радости и лёгкости.

Жутко это прозвучало, и лицо у бабушки в тот момент страшным стало – отстранённым, застывшим.

Подскочила на ноги Тинка, хотела бежать без оглядки, но старушка вновь изменилась: широко улыбнулась и захихикала добродушно.

– Погодь ты, шалая. Куда уже навострилась? Пошутила я, дам я тебе лекарство. Воду кипяти и по две капли на кувшин разводи. Младшим давай и сама до весны пей. Сразу легче будет, а как весна придет, совсем недуг ваш сгинет.

Она зашаркала к печке, отсыпала что-то в мешочек и отдала девочке. Тинка тут же сунула его под полушубок и прижала рукой к груди.

Уж как благодарила она, ноги готова была бабушке целовать. Та лишь рукой махнула.

– Ступай себе, детонька.

Когда Тинка уже собиралась переступить порог, в спину ей донеслось тихое:

– Ты беги, спеши, но если вдруг не успеешь, ты приводи своих все равно сюда. Со мной лучше им будет, чем в ледяной земле в гробиках лежать.

Снова жутью от этих слов повеяло. Оборачиваться Тинка не стала, побыстрее наружу выскользнула и побежала домой. Побежала, несмотря на слабость и кашель.

Вернулась домой, бережно достала из-за пазухи мешочек, пахнущий полынью и еще чем-то пряным и горьким. Такая счастливая вошла, надеялась на чудодейственный напиток. Но встретили ее трое, а не четверо. Званко не дождался, отдал Богу душу, пока она у старой колдуньи ела и беседы вела. Милку тоже не удалось отпоить, отвоевать у смерти. Всё головой мотала, кашляла и выплевывала настойку горькую, что сестра в нее влить старалась, а ранним утром вслед за братиком ушла.

Остальные двое, Донко и Янека, выпили, не противились. И сама Тинка, от горя плохо соображавшая, что делает, настойки хлебнула. И на следующий день лихорадка спала у всех и кашель потише стал.

Едва Тинка немного оправилась, погрузила закоченелые тела Званко и Милки на санки, повезла их к знакомой полянке в лесу. Тропинка между ёлок ждала ее на прежнем месте, как и избушка на краю болота. Уютным жёлтым светом горели окна, из дверей лилась тихая журчащая песня. И так это было контрастно и жутко в сравнении с ледяным лесом, белыми лицами брата с сестрой, припорошенными снегом, и их открытыми застывшими глазами, что Тинка не смогла даже коснуться двери, чтобы постучать. Застыла между двумя мирами с вытянутой рукой, сжатой в кулак. Но тут скрипнули несмазанные петли, и сгорбленная фигура появилась на крыльце.

– Детонька моя сладкая пришла. Малышей с собой привела. Девочку-беляночку и мальчика-солнышко.

– Не привела, бабушка. Привезла мертвыми. – Тинка сжала челюсти, чтобы совсем уж позорно не разреветься. – Как ты и сказала. Знаю, что не в силах мертвое живым снова сделать, но если возможно…

Старуха соскочила с крыльца и засеменила к санкам. Склонилась к детским макушкам, поводила крючковатым носом над ними. Ноздри ее раздувались.

– Какие они мертвые, глупая. Расчеловечились только слегка. Ничего: детёнышами человечьими мало прожили, зато волчатами снежными долго землю лесную топтать будут.

Тинка плохо понимала, что бормотала себе под нос старая ведьма. То, что она ведьма, давно уже для себя решила. Но зажглась в ее сердце надежда: вдруг и правда каким-то чудом оживут младшенькие, пусть и не с ней рядом, пусть и не человеческую, но какую-то другую жизнь проживут.

А старуха сделала что-то совсем уж немыслимое: склонилась ещё ниже и начала вылизывать лоб Милки. Потом, будто вспомнив, что не одна, зыркнула на Тинку острым глазом.

– В дом ступай покамест. Обогрейся. Неча тебе тут высматривать.

И опять не смогла девочка противиться ее воле. Шагнула в пахнущее душистыми травами нутро избенки и дверь за собой затворила.

Долго не было бабки. Тинка успела и поплакать, и послушать, прижавшись ухом к двери. Показалось, или вправду щенячье тявканье из-за нее раздаваться стало? Недолго, правда – потом опять тишина тягучая повисла.

Заскучала Тинка. Начала уже бродить по комнате, к связкам трав развешанных принюхиваться, диковинных деревянных фигурок касаться. Усмотрела закуток, занавеской плотной прикрытый. Отдернула и тут же отшатнулась: человек перед ней стоял, тоже девочка ее годков, и внимательно ее разглядывала.

Дернулась от испуга Тинка, и девочка напротив тоже. Тут же скумекала, что зеркало это огромное. Она таких и не видела никогда. У Сандычихиной дочки было маленькое, размером с ладошку, та хвастаться им любила, и Тинке удалось разочек в это диво заглянуть. Но такое большое, верно, только в баронском замке стоять может или даже в королевском дворце, но никак не в бедной хижине в лесу. Ведомая любопытством, Тинка коснулась пальцами гладкой поверхности и тут же отдернула руку: неестественно горячим показалось ей зеркало.

– Кого, девонька, видишь перед собой?

Скрипучий голос за спиной заставил вздрогнуть от неожиданности, но взгляда от своего отражения Тинка отвести не смогла. Всмотрелась ещё внимательнее. Щеки впалые, до сих пор от слез чумазая и худая, как щепка – батин тулуп на ней, как на жерди, висит.

– Себя вижу. Девку деревенскую. А должно другого кого?

– Не должно, девонька.

Старуха, обойдя ее сбоку, накинула на зеркало занавесь. Дурман рассеялся, и девочка отступила на шаг.

– Ступай домой. Я тебе на санки гостинцев положила. Помни, что, коль нужда будет, тропинка моя всегда для тебя открыта, а без нужды не ищи меня.

Слегка ошарашенная и оглушенная, Тинка вышла в ночь. На санках лежала пара убитых зайцев. Шеи у них были перегрызены и ещё сочились жарким и алым, топя снег вокруг, а рядом с ними стояла корзинка, полная красных ароматных яблок. Двор перед избушкой был покрыт то ли волчьими, то ли собачьими следами, и чьи-то горящие глаза, казалось, пристально наблюдали за ней из кустов.