Ника Созонова – Темными тропами (страница 3)

Ночь прошла незаметно – в полудрёме и воспоминаниях. Младенец почти не плакал. Даже муж Аглаи под утро почти перестал храпеть. Заслышав первых петухов, Тинка, как уговорено было, пошла будить тётку. Выйдя во двор, увидела, что за ночь похолодало, а с неба падали пушистые и влажные комья первого снега. Значит, на носу Волчий день. Праздник это большой – самый главный в их краях. С огромным костром, вокруг которого вся деревня плясать должна, чтобы зима была мягкой и не длинной. По прошлому году Тинка и не запомнила его вовсе, не до того было. Но в этот раз точно решила плясать до упаду, чтобы зима легче прошла, чтобы небесные покровители деревни ее старание разглядели и милостивы были.

Волчий день назначили через неделю. Подморозило сильнее, да и снег все шел и шел, и очень быстро обернул темную мокрую осень студёной и чистой зимой. По деревне шепоток пошёл, что в этом году семья барона у них справлять праздник будет. Их очередь, а посему готовиться нужно особо тщательно. Зато и телег со всяким хмелем да угощениями из замка ждать можно.

У барона деревень было множество, замок находился далече, почти у самого города. Так что в этих краях его и не видывали, считай. Лишь пару раз в год от него поверенный с группой солдат приезжал – оброк собрать овощами, пшеницей да шкурами пушных зверей, что во множестве добывали здешние охотники.

Про семью барона разные слухи ходили, и больше всё нехорошие. Жена его всего одного сына родить сумела, и отец баловал отпрыска с детства. Ни в чем наследник запрета не знал, был неумерен ни в еде, ни в иных удовольствиях, да и жесток был изрядно.

Ранним утром накануне праздника стали площадь в центре деревни готовить. Дров натаскали, костер огромный сложили. Столы и лавки поставили. Каждый двор старался угощение выставить. Появились на столах пироги мясные и рыбные, бутыли с яблочным и сливовым молодым вином. Деревенский староста молодого борова торжественно заколол и прямо на площади, в самодельной жаровне запекать начал.

Тинке стыдно было с пустыми руками являться. Пришлось запасы неприкосновенные открывать: целую кадку соленых груздей они вдвоем с Донко притащили. Покосились на нее односельчане презрительно, но не побрезговали, водрузили-таки на один из столов.

Ближе к вечеру из замка гости пожаловали. Барон с баронессой и наследником в карете, пяток солдат-охранников верхом. Гостинцев, правда, привезли немного, пожлобились. Несколько копчёных рябчиков, да бочонок груш в меду. Зато как во главе стола уселись, уплетать деревенское угощение каждый принялся за пятерых.

Тинка далёко от них сидела, с самого краюшка последнего стола, с братом и сестрой по бокам. Но все одно не открывала любопытного взгляда от гостей. Не понравились они ей. Думала, лица у них будут благородные – все ж голубая кровь, – а нет. Барон рожу имел простетскую, да ещё и нос красный, распухший. Видать, выпить любитель, уж она на таких насмотрелась. Баронесса не лучше: ликом скорбная, губы брезгливо поджаты. На ворону, серую и нахохлившуюся, похожа. Но хуже всех сыночек. Таких толстых да рыхлых людей Тинка ещё не видывала. А глаза, маленькие и заплывшие, так и бегали по сторонам с каким-то алчным любопытством. А вот солдатик один из баронский свиты ничего был и смотрел приветливо, и даже, кажется, подмигнул ей пару раз.

Когда все накушались, а бутыли значительно подопустели (даже Тинка целую кружку сливового выпила, таким оно ароматным и сладким было), барон грузно поднялся. Произнес небольшую речь о грядущей зиме и торжественно поджёг костёр. Благим знаменьем все сочли, что тут же опять повалил снег, с утра было прекратившийся.

Пришло время плясок. Донко с Янекой, осоловевшие от непривычно сытной трапезы, упрашивали сестру домой пойти и спать укладываться, но она одних их отправила, пообещав вскоре прийти. В голове приятно шумело, вино, смешавшись с молодой кровью, радостно и быстро мчалось по венам, хотелось глотнуть сполна праздника, напитаться им перед долгой и трудной зимой.

Как водится, вокруг костра сформировалось два круга. Во внутреннем медленно двигались бабы и мужики постарше. Они больше пели, чем танцевали, возносили хвалы небесным волкам, просили морозов помягче, а оттепелей побольше. Во внешнем же быстро и жарко плясала молодежь. Тинка тоже была там, иногда только отбегала к столам отдышаться и вина глотнуть.

В этой пляске буйной и стихийной не замечала она, как время летело. Очнулась разом, когда очередной виток хоровода толкнул ее прямо на баронского сына. Он стоял, не двигаясь, у потухающего костра. Вперился в нее своими глазами-иголками и не отрывал взгляд.

Не понравилось Тинке столь пристальное внимание. Хмель мигом из головы выветрился. Огляделась она и увидела, что девок молодых не осталось, всех по домам мамки разогнали. Парни одни вокруг, да мужики совсем уж пьяные. Тихой мышкой нырнула она из хоровода к костру, а от него в проулочек. Не успела далеко уйти, чувствует – жёсткой хваткой за локоть ее держат. Баронский сынок, вцепился больно, смотрит в упор и улыбается гаденько. Вспомнились тут Тинке все слухи, что по деревням ходили. Про то, как девок красивых в замок забирают, и не возвращаются они оттуда, пропадают без следа. Про то, как в прошлом году на глазах толпы наследник лошадь свою, разгневавшись, насмерть нагайкой забил. И много чего другого страшного.

От места, где он ухватил ее, костер ещё хорошо видать было и остатки народа у него. И кто-то смотрел в их сторону, кажется, тот симпатичный солдат. Евко так просто пожирал глазами, подпирая плетень. Но когда она дернулась и закричала, отвернулись все, и не со стыдом даже, а будто так должно.

Тинка думала, баронский сынок потащит ее в поле, а там сбежать можно будет. Но он пинком распахнул ближайшую калитку, ведущую во двор Аглаи. Она успела ещё увидеть метнувшуюся в сени тень, суетливо захлопнувшую входную дверь. Испугалась, значит, тетка, не придет к ней на помощь.

Оглядевшись, мучитель потащил ее, вопящую и упирающуюся, к ближайшему сараю. Там у тетки склад инструментов и хлама ненужного. Зайдя, накинул засов и повалил ее навзничь, больно придавив своей плотной тушей. Тинка дернулась и со всей силы боднула его в подбородок.

– У, дрянь, – он досадливо поморщился.

Обмотав толстую косу девочки вокруг кулака, он прижал ее голову к земляному полу и второй рукой неторопливо и будто с ленцой ударил по лицу. Раз, другой, третий. Рот тут же наполнился густой кровавой слюной с осколками зубов. После очередного удара Тинка провалилась в вязкое небытие. Она качалась на волнах боли и черноты, то выплывая и окунаясь в пульсирующее марево, пропитанное запахом пота и мерзкими хрюкающими звуками, то погружаясь вновь в преддверие вечной тьмы.

Вынырнув в очередной раз, она ощутила, что его руки сомкнулись у нее на шее, перекрывая приток воздуха. Тинка инстинктивно, в попытке выжить, зашарила по земле вокруг, и в ладонь уперлось что-то острое, ещё более холодное, чем земля, на которой ее распинали. В последнем порыве она рванула руку с зажатым в ней острием и ударила вперед и вверх, в белесое раскачивающееся пятно. Хватка на шее мгновенно ослабла.

Не сразу и с большим трудом она выбралась из-под массивного безжизненного тела. Зачем-то внимательно рассмотрела ржавый гвоздь торчащий из глазницы. Удачно попала? Как сказать. Их скоро хватятся, тетка Аглая укажет сарай, и, найдя здесь не труп девчонки-оборвыша, а хладное тело наследника барона, ее тотчас сожгут на том же костре, вкруг которого накануне плясали.

В голове было пусто и вязко. Тинка провела языком по осколкам зубов. Попыталась подняться, и с третьей попытки ей это удалось. С трудом отодвинув тяжёлый засов, вывалилась в морозную зимнюю ночь.

Тинка брела бездумно, порой проваливаясь и падая в пушистые мягкие сугробы, но каждый раз вставала. Она перестала чувствовать боль и холод, она сама стала одной сплошной болью и льдистым холодом. Упрямо переставляла босые ступни, не запахивала рваный тулуп, не вытирала подсохшей крови с ресниц, хотя почти ничего не видела. Ее вело нечто более древнее и глубинное, чем разум и воля.

Дойдя до кромки леса, Тинка услышала доносящиеся из деревни крики. Значит, нашли труп. Сейчас кинутся ее ловить – след за собой четкий оставила. Ничего, лес не выдаст. Ей бы только добраться до полянки заветной, а уж за спиной у нее кусты сомкнутся колючей стеной, не пройдут сквозь нее чужие, не сыщут.

Вот и знакомые места. Совсем близко крики мужицкие и собачий лай. Но стоило шагнуть на тропку меж ёлок, всё стихло.

Избушка на этот раз совсем иной стала. Вместо дверей и окон зияли черные провалы. Крыши не было, один остов из четырех стен. Внутри ни стола, ни печки, лишь яблоки замёрзшие по полу рассыпаны, груда тряпья в углу и зеркало посередине комнаты, ничем уже не прикрытое.

Тинка лишь только вошла, легче ей стало. Лунный свет, отразившись от поверхности зеркала, коснулся ее лица, будто ласковой прохладной ладонью провёл. Зашевелились тряпки в углу, собрались в высокую худую старуху. Не узнать в ней совсем ту добрую бабушку, что угощала наливным яблочком теплым июльским вечером в другой жизни. Седые космы волос свисали до торчащих из под ветоши бугристых ступней, и в них шевелилось и ползало что-то. Узловатые пальцы с длинными желтыми ногтями мелко тряслись. Но голос не изменился, был все таким же приветливым и ласковым.