Ника Оболенская – Беда майора Волкова (страница 53)

Это осознание чуточку поубавило мою прыть, но боевой настрой все еще при мне.

Сбежал от меня, как трус последний. Схоронился в своей этой Сибири и думал, наивный, что я тут его не достану.

Ага, щас!

Беременные женщины — страшные существа.

Только нам придет в голову поехать понюхать запах в метро в час ночи или до слез желать корочку черного бородинского с бананом.

И только беременная женщина в своем сумасшествии переплюнет ту самую чайку, что орала в иллюминатор самолета: «Я не договорила!!!»

— С облегчением.

— О, да, легче точно стало! Но не по всем пунктам. Поговорим? — осматриваюсь, выбирая место дислокации между табуретками на кухне и выглядывающим краем дивана из гостиной.

Андрей решает за меня и проходит в сердце дома. Сет преданно заглядывает в глаза, поводя мордой от меня к хозяину. Но потом все-таки понуро трусит на кухню.

Слышу, как щелкает чайник, и сглатываю голодную слюну.

Мой режим за последние двое суток сбился, и Пассажир очень желает отведать что-нибудь кроме курицы или яиц. Боюсь, поездатая романтика навсегда отбила у меня желание есть эти продукты в ближайшие лет сто.

Пока Андрей гремит посудой, я, тихонько поглаживая живот, совершаю вылазку в стан врага.

Вся квартира — две комнаты и кухня — обставлена аскетично. Светлые стены без намека на обои, местами потертый ламинат. Минимум мебели, пыль на обувнице. Одинокая лампочка без плафона в прихожей. И ни следа женской руки.

Так вот она какая, волчья нора.

Казенная, пустая и абсолютно непригодная для жизни маленьких Пассажиров.

Надо ли это исправлять? Вот в чем вопрос.

Набираюсь храбрости и спешу к Волку на обед.

Андрей разлил уже по чашкам чай, заварив его прямо так, россыпью.

Чаинки кружат хоровод, образуя всякий раз новый рисунок.

Мне протягивают бутер с напластанными жирными кусищами колбасой и сыром, и я впиваюсь в него зубами так, будто голодала неделями!

Наплевав на все, жую, утоляя зверский голод, обжигаюсь крепким сладким чаем, и понимаю в ту же секунду, что не готова ставить точку.

Я не хочу рвать ту единственную нить, что меня еще держит рядом с человеком, которого я безумно люблю.

Вот так вот. Люблю и колбасу жую. И все в одном флаконе.

У беременных свой мир.

Андрей не ест.

Все также молча пододвигает мне тарелку со вторым бутербродом. Не отказываюсь, белок очень важен для будущей мамы.

У нас какое-то странное перемирие, в котором я жую, а он просто смотрит.

Не подпирает щеку кулаком, умильно утирая слезы радости, не осыпает флюидами любви.

Нет. Просто смотрит выгоревшим уставшим взглядом человека, которого давно все заебало.

Сет бодает башкой бедро, выпрашивая последний кусок, и я делюсь остатками роскоши. С сожалением смотрю в свою пустую чашку, и Андрей тут же протягивает свою.

Жадно делаю глоток.

Боже, да там вообще хина! Как это можно пить?

Брызгаю чаем на столешницу и закашливаюсь.

— Прости. Я сейчас уберу, — делаю попытку быть хорошей гостьей, но меня останавливают.

— Оставь, я сам.

Андрей убирает со стола, небрежно смахнув крошки и капли тряпкой, а потом снова усаживается напротив.

— Зачем ты сюда приехала?

Вот и начался допрос.

Интересно, в этот раз тоже тест на наркоту мне даст? Или обойдемся снимками УЗИ?

— То есть, как я тебя нашла, не волнует? — скорее из вредности спрашиваю и так очевидный вопрос.

— Я все еще помню, кто у тебя в крестных отцах. — Усмехнувшись, Волков пожимает широкими плечами. — Чего ты хочешь?

— Глобально, локально или десять минут назад? Ну, глобально — мира во всем мире. Десять минут назад я думала, что написаю тебе на придверный коврик, если ты меня не впустишь. И свалю на какую-нибудь кошку… или Сета, — рассуждаю, почти не задумываясь.

Но, поймав ошарашенный взгляд, начинаю оправдываться:

— Да, я знаю, что это жестоко! Но кому сейчас легко?

Глубоко вздохнув, Андрей все же уточняет:

— Локально, чего ты хочешь?

Пожевав губу, все же признаюсь:

— А локально я хочу разобраться, что же с нами стало… и как мы дальше будем с этим справляться?

— Нас не стало. Все. Точка. Это не трагедия, Ян. Отпусти и забудь уже… — От его холодного тона мне хочется разрыдаться.

Ну чисто гипотетически. Потому что я все равно спокойна, как удав, сожравший не только кролика, но и смотрителя. Прогестероновая помпа обеспечила меня самыми здоровыми клеточками, отправив всех нервных в длительный отпуск. И все же мне неприятно, что Андрей так легко отказался от меня.

Хочется взять и хорошенько встряхнуть его, крикнув: «Ну я же не слепая, я вижу, как тебе плохо! Мне тоже плохо… без тебя!»

Но я, будто парализованная, удерживаю себя на месте.

Это все неправда. То, что он говорит. Больше не верю ни единому слову. Люди, поставившие точку, не выглядят живыми мертвецами…

Они живут дальше, радуются жизни.

Андрей же… он будто себя заживо похоронил и теперь пытается меня убедить, что у него все окей.

— Не стоило тебе лететь сюда только ради того, чтобы это услышать. Ты могла просто позвонить…

— И ты мог! Мог просто взять в руки чертов телефон и позвонить мне! — прорывает меня раздражением.

— Зачем? — подначивает, не желая никак облегчить мне задачу.

Рррррр. Как же бесит!

От Андрея тоже ощутимо веет злостью. Она искажает черты любимого лица, делает глубже морщины. Он вообще весь осунулся. Так не выглядят люди, довольные жизнью. Так выглядят затравленные стаей собак дикие звери, зажатые в угол.

И только одному Богу известно — бросится такой зверь в последнюю схватку или сляжет, сраженный пулей удачливого охотника.

«Тебе тоже больно», — вдруг осеняет меня догадка. И моя злоба тут же проходит.

Я не хочу быть палачом, не хочу загонять этого красивого зверя в тупик. Я просто хочу, чтобы он знал, что на свете всегда будет, как минимум, один человек, который любит его. А как максимум, их будет двое. Потому что скрывать от малыша, кто его отец, я не намерена.

— Зачем? Сейчас я тебе покажу «зачем»… — Выскользнув из-за стола, шлепаю в прихожую и достаю из сумки фото.

— Вот. — Черно-белый снимок УЗИ ложится на стол с остатками крошек и парой капель чая. — Это наше совместное творчество. Тут ему… или ей шестнадцать недель. Но я все же думаю, что это мальчик.