Ника Лемад – Звезды в твоей крови (страница 7)

Страх возвращается, усиленный во много раз. Он нашептывает, что поломка флаера здесь ни при чем. Он подпитывается кровавыми доказательствами, в которых я сидела еще пару минут назад. И душит на корню отчаянную надежду на то, что кто-то поранился, потому что крови слишком много, она заляпала стены и часть верхнего перекрытия. Будто тело трепали, пока оно фонтанировало жидкостью.

Пытаюсь собраться с мыслями. Давлю переносицу, не замечая, что пачкаюсь сильнее.

Страх за себя борется со страхом за Тиньяна, который находится где-то там, в недрах флаера. Я не двигаюсь с места, визуально обшаривая небольшую камеру в поисках оружия. Нахожу гарпунное ружье, предназначенное, скорее, для захвата объектов, чем для обороны, но с ним лучше, чем без него; хватаю оружие и прижимаю к себе. Сразу становится легче дышать. Стрелять я училась на обязательных курсах подготовки для стажеров, только не думала, что эти навыки мне пригодятся — ну кто в своем уме надумает напасть на Диазону?

Останавливаюсь, чтобы лучше рассмотреть прозрачную жидкость. Вначале принимаю ее за воду, но понимаю свою ошибку практически сразу, когда сую палец в лужицу: она тягучая и густая. А еще она пахнет чем-то незнакомым. Терпким. Сложным. Среди всех знакомых мне запахов нет ничего похожего, и я тяну и тяну носом, наполняя легкие волнением.

Дурной язык тянется распробовать вкус и, опомнившись, торопливо оттираю и палец, и нос. Но запах остается и преследует меня. Что за субстанция разлита в камере, так и не угадываю.

Обнимая ружье, подкрадываюсь к люку и прикладываю ухо. Чего ожидала… там глухо, ведь корпус стыковочного узла герметичен и многослоен. В результате слушаю скачки своего пульса и прикрываю глаза, смиряясь с дальнейшими своими действиями.

Мысль о Тиньяне торопит, обдает меня волнами холода и мучительно тянет в груди. Все, чего желаю сейчас — знать, что с ним все хорошо. Что ему не грозит смерть, и в этот момент, пока я трусливо жмурюсь в своем укрытии, он не умирает в страшных мучениях.

Опускаю глаза вниз: умоляю кого угодно, чтобы эти красные моря не натекли из него.

Не давая себе времени на раздумья, бью кулаком по панели и открываю выход. Отключаю мысли и шагаю, беря на прицел тоннель, который вдалеке продолжает мигать. Сирена больше не орет, в застывшем воздухе бьется звук шагов; от них отлетает эхо, заставляя сжиматься трусливое сердце. Хотелось бы позвать кого-нибудь, но заставляю себя молчать и не подставляться прежде, чем пойму, на кого охочусь с гарпуном. Не уверена, что бежала этой дорогой, пока не уткнулась в лужу крови, потому что не могу отделаться от ощущения, что этот коридор все же у́же и сильно давит теснотой. Кажется, что зажата со всех сторон, и не развернусь, если придется отбиваться от свихнувшихся членов экипажа, если таковые случатся.

И все же я упорно их ищу.

Я прохожу по одному коридору, сворачиваю в другой, вслушиваюсь в мертвую тишину и гоню прочь мысли, что, кроме меня, здесь нет никого. До чертиков пугает отсутствие любых сторонних звуков: ни голосов, ни стонов, ни механического клацанья или шипения систем управления люками. Лишь мерная фоновая вибрация по всему корпусу от двигателей и проклятые заевшие лампы, от щелчков которых я машинально вздрагиваю всем телом.

Пробую позвать шепотом. От звука собственного голоса волосы встают дыбом. Не дыша, я замираю, отчаянно надеясь и одновременно до жути боясь получить ответ.

Только флаер продолжает хранить гнетущее безмолвие, а я тихо выдыхаю, прислоняясь к боковой панели. Из настоящего — только ощущение холодного приклада в руках. Они, правда, трясутся так, что я рискую зарядить гарпуном себе же в ногу. Не скажу, что ружье придает много мужества — ведь не стану я стрелять в своих? Это я повторяю, все еще надеясь, что в стыковочном узле кровь осталась от травмы, полученной при попытке выловить заинтересовавший профессора мусор.

Любопытный мудак, первый коллекционер всякой дряни в Диазоне.

Злюсь и от души ругаюсь на своего руководителя, потому что злость помогает идти дальше, придает ситуации обыденности и находит пусть кривые, но все-таки объяснения странностям. К тому же профессор никогда об этом не узнает, так что мне не стыдно. В общем, я признаю виновным Дэя Камаля и его опыты, и мне становится намного легче.

Ненадолго. В который раз протираю ладони, чтобы не скользили, а в голове ворочается вопрос о прозрачной неопознанной жидкости, разлитой у самого выхода наружу. Это неизвестный элемент, и он должен что-то означать. Новый реагент? Или туман из барьера так свернулся при контакте с кислородом?

Я уже скрутилась у стены, на которую опиралась, и какое-то время не двигаюсь. Впереди очередной поворот; таращусь на него. Эти извилистые коридоры похожи на червей, они пронизывают весь флаер, чего не скажешь, глядя на летательный аппарат снаружи, а потому ориентироваться можно, лишь зная схемы; чего я, естественно, не знаю.

Заставляю себя расстаться с опорой и крадусь дальше так медленно, что Тиньян вряд ли дождется моей помощи в случае нужды в ней. Ничего не могу с собой поделать, мне приходится драться с инстинктами и вырывать у них каждый шаг. Чаще отступаю, когда моя воспаленная фантазия оживляет нечто за углами. Даже не знаю, чувствую ли облегчение или разочарование, обнаруживая там идеально пустой проход.

Гул в ушах нарастает, ощущение — будто там затычки, в которые грохочет пульс. В голове хаос сменяется тупой пустотой, решимость то и дело спотыкается и поражается тому, что мы с ней делаем. Освещение снова начинает накручивать нервы, а дальше слева вижу чернеющий провал. Рокот становится отчетливее, среди него прорывается электрический треск. Начинается чесотка, которая подсказывает о близости сервисного модуля с его электромагнитными полями. Он, как помню из общих уроков конструирования, обычно располагается где-то в хвосте, рядом с панелями генерации, а это означает, что я ой как далеко забралась от рубки управления, шла не в том направлении.

Хочется топать ногами в бессилии и колотить по стенам. Раздраженная собственной тупоголовостью и тем, что не удосужилась утащить чертежи флаера заранее и проглядеть их, заряжаю себе по лбу. Под черепом расходится цепная реакция, усиливая уже существующую пульсацию, отдается в затылке, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не разреветься от жалости к себе, перепуганной, замерзшей и голодной, брошенной почти в открытом космосе, как наши предки-ученые.

Все еще надеясь на чудо и на то, что в модуле кто-то есть и занят починкой, я подбираюсь к открытому люку и, положив ружье рядом с коленом, заглядываю внутрь. Помещение, в отличие от других, посещенных мною, развернуто не горизонтально, а уходит вниз, где я с трудом могу разобрать намеки на баки, блоки, и сложную сеть переплетенных, свернутых, разложенных и подведенных к установкам кабелей. Именно оттуда звучит потрескивание и иногда искрит воздух, рождая и гася голубые электрические разряды, от стрекота которых становится сильно не по себе. Движения там нет, пятен ровного света — тоже, но все же я тихонько скулю в темноту и прислушиваюсь.

Ответ приходит не из модуля.

За моей спиной чудится шелест, первый за долгое время, и я резко вскакиваю, зацепившись за окантовку люка для устойчивости. Поднимаю голову, щурясь в красные сполохи, озаряющие тесный коридор.

Открываю рот, оттуда рвется истерический хрип.

И не верю своим глазам, которые ползут на лоб при виде того, кому готова была еще миг назад броситься на шею с криками радости.

На лбу выступает холодный пот, а я все пялюсь с отвисшей челюстью. Губы начинают дрожать, как и руки, и ноги. Я оборачиваю пальцы крепче вокруг кольца проема и начинаю пятиться мелкими шажками. Голос пропал напрочь, не могу выговорить ни слова, а взгляд прилип к очертаниям, поверить в которые мой разум не в состоянии.

На одно жуткое мгновение я словно зависаю в воздухе. Нога лихорадочно нащупывает опору, а голова занята другим. Тоннелем.

Он больше не пуст. В нем есть что-то огромное. Настолько огромное, что ему приходится пригибаться и приседать. Мое сердце ухает вниз, стоит мне подумать о восставшем Бионосе, но и тот, как помнится, меньше размером.

Пока я пытаюсь не свалиться и таращусь на экземпляр, забыв о ружье под ногами, он подкрадывается мягко, как кошка, бесшумно перетекает, как вода под наклоном. Я не успеваю заметить, когда между нами остается мизер расстояния, а очередная красная вспышка высвечивает то, что не могло быть ни одним из членов экипажа, даже если бы он полностью сошел с ума или попал в стыковочные фиксаторы, и его там перемололо. Вместо кожи создание сплошь покрыто темными мелкими пластинами цвета графита, влажными на вид, словно оно выбралось из водяного бака, и за собой оставляет заметные следы. Длинные жгуты скручиваются и свиваются вокруг туловища, вызывая приступ отвращения к этим присосавшимся паразитам. И у него нет лица. Выступающая часть черепа будто затерта ластиком под ноль. Оно не издает ни звука. У него нет глаз. Я не понимаю, как оно ориентируется.

Это определенно гуманоид, он обладает четырьмя узнаваемыми конечностями и сложением, схожим с моим. На этом совпадения заканчиваются.