Ника Лемад – Звезды в твоей крови (страница 6)

А потом я вспоминаю, что в случае чего флаер просто рухнет вниз. Я даже не знаю, набрал ли он достаточную высоту, и насколько близко мы подлетели к барьеру. Там уже, по словам Адиля, начинается нечто, схожее с невесомостью, а до тех пор флаер находится во власти притяжения к астероиду. Нет пилота — нет контроля. С необычайной ясностью предстает передо мной расстояние до поверхности астероида. Скверное предчувствие сдавливает затылок. Теперь мой мандраж абсолютно точно не связан с тем, что я замерзла. И лишь прилипший к телу халат, сковывающий движения, напоминает о том, что он мокрый.

Пилот в моем ужаснувшемся воображении в данный момент умирает от сердечного приступа или от внезапного угнетения иммунной системы. А, может, сознание потерял от перенапряжения. И если у остальной группы знания приборных досок и пультов управления схожи с моими, то я понимаю развернувшийся хаос. Поэтому мне срочно нужно убедиться, что Освальд цел и сидит в своем кресле, исправно жмет на кнопочки и дергает за рычажки, в которых я полнейший профан. Он очень важен, оказывается.

Ползу по стенам, замирая при каждой красной вспышке, и клянусь себе впредь быть поласковее с Адилем и не трепать ему нервы зря.

Вдоль панелей люков немного, я миную всего два, глухих и закрывающих неизвестно что, а дальше флаерный коридор дробится на правый и левый. Центральный, моя дорожка, упирается в еще одну перегородку. Напрягаю память и допускаю, что это жилые отсеки, а за ними по обыкновению располагается лаборатория. Ближе к ней, скорее всего, основная рубка управления. Или капитанский мостик. Или что-то похожее. Вздрагиваю от близкого и резкого вопля и лихорадочно озираюсь, только вокруг никого. В который раз обтираю о себя руки и отрывисто выдыхаю. Вглядываюсь в коммуникатор, на котором только одна-единственная кнопочка. Если ее нажать, то можно с кем-то связаться. Наверное. Хочется надеяться на это.

Страх пробирается все глубже, заставляя сердце колотиться так, словно я сама вот-вот свалюсь без чувств.

Я жму эту кнопку. Слышу шипение и, поборов боязнь быть найденной, быстро сообщаю о себе. Спрашиваю, что случилось. Кричу, не падаем ли мы, а потом, спохватившись, начинаю шептать, прижавшись губами к сетке. Только ответа не получаю.

Шипение продолжает волнами расходиться от динамика, то потрескивая, то затихая, укатываясь в темноту коридоров. Теперь тишину нарушает лишь оно. Лампы наверху все так же вспыхивают и гаснут, нагнетая жуть. Я до боли вдавливаю палец в коммуникатор, и шепчу, боясь теперь оглянуться. Кажется, что за спиной кто-то есть. Кто-то, чье дыхание шевелит волосы на голове и остужает мокрую одежду.

Дрожь перерастает в неконтролируемую трясучку, и я до боли прикусываю губы, чтобы не заорать. Страшным усилием воли удерживаю себя на месте, чтобы не бежать. Потому что воображение нарисовало кошмар, который обязательно за мной погонится, стоит мне показать, что я жива.

Едва дышу, едва соображаю, взглядом упорно сверлю панель и умоляю ее донести в мою темноту грубый голос Тиньяна. Пусть бы он потом наорал и снял шкуру, как грозился, лишь бы сейчас успокоил, что все в порядке, а он исправляет небольшие технические неполадки, после чего придет за мной.

Краем сознания отмечаю, что, несмотря на необъяснимую ситуацию изнутри, в целом флаер ведет себя исправно, без рывков, без штормления и ощущения падения. Ничего похожего на взрывы тоже я не слышу. Мои коленки подгибаются, и я прислоняюсь всем телом к перегородке, закрывающей проход. Гипнотизирую крошечные ячейки, через которые доносится сводящее с ума шипение.

И быстро отдергиваю палец от коммуникатора, когда с обратной стороны люка внезапно раздается глухой удар и вскрик. Люк сотрясается. Неровная вибрация отдается внутри, скручивая внутренности в тугой узел.

Звук прекращается, а потом что-то падает. Я дышу, как загнанная в угол крыса. Убеждаю себя, что это не тело. Что никто не взбесился и не принялся убивать экипаж. Это же смешно.

И все равно валюсь на пол и путаюсь в руках и ногах, торопясь отползти от все еще закрытого люка. Теперь не свожу с него глаз. Не замечаю ни ушибленных костяшек, ни жжения в груди от перехваченного дыхания, ни пятен, мельтешащих перед глазами. Все мое существо устремлено туда, где теперь затаилась зловещая тишина. Она замерла и ждет чего-то.

Воздух как будто становится сладким и влажным. Ритмично щелкают лампочки, окрашивая стены в красный, а потом погружая в полнейшую темноту, чтобы опять взорваться цветом опасности. Я моргаю, моргаю вместе с ними, и это переплетение глухоты и слепоты сводит с ума. В какой-то из тысячи таких моментов мой слабый разум выключается, перестав осознавать себя.

Остаются голые инстинкты и рефлексы. Жить и дышать.

Я уже не я. Я — та самая крыса перед смертью, и мыслей у меня столько же. Я вскакиваю на ноги и бегу.

Несусь, ударяясь о выступающие шпангоуты, спотыкаясь, падая и не разбирая ничего перед глазами. Куда хочу добраться — не знаю, животный ужас гонит как можно дальше от того, что меня пугает. От того люка, за которым произошло нечто, о чем я не могу не думать в деталях. Мне чудится разбитая голова профессора и безумный смех Тиньяна над ним, я представляю хихикающего медика Ламу со скальпелем, восставшую против начальства и ловко перерезающую шеи членам экипажа. Там же фигурирует капитан Фарх, который спланировал в одиночку улететь с астероида и перебил лишние рты.

Я совершенно запуталась в конструкторе флаера, и где нахожусь — не имею понятия. Окончанием моего забега становится стыковочный узел. В него врезаюсь с размаху и начинаю слепо ковырять консоль на стене, потом отбиваю руки, колотя по запертому люку, лихорадочно царапаю обшивку. Она на ощупь ледяная, что несколько приводит меня в себя. Я замираю, ожидая погони, однако вокруг все тихо. И лампы здесь тускло и ровно светят оранжевым, не так дергая нервы.

Каменею на целую вечность, и силюсь водить глазами, не двигая больше ни единой мышцей. Область зрения ограничена, и я ненавижу свое взбесившееся воображение, дорисовывающее недостающую картину. Скашиваю глаза на прижатые к перегородке руки и замечаю на них кровь. Где успела так побиться — не представляю, а вот от мысли о следе, который я за собой оставила, мне становится плохо. Крепче вдавливаю вспотевший лоб в металл, сдерживая желание вытереться.

Мое внимание вновь перепрыгивает на стыковочный узел, и я перебираю причины, по которым может возникнуть перепад температур. В голову лезет лишь одна: раз с этой стороны тепло, то охладиться обшивка могла только с той стороны, следовательно, совсем недавно этот узел использовали. Он предназначен для сцепки двух объектов. Тиньян говорил, что умельцы могут что-нибудь выловить снаружи и без стыковки. Только за чем охотились у барьера — даже не предположу. Очередной любопытный мусор, возможно, чтобы взять пробы, о которых упоминал Тиньян.

Когда я возвращаю контроль над собой, то перестаю выламывать клавиши на панели, и жму верхнюю, по аналогии с грузовым отсеком. Мудрить с управлением местными дверями проектанты флаера, видимо, не стали, потому что люк тут же открывается. Узкая камера, представшая моему парализованному догадками взору, внутри пуста. Это первое, что бросается в глаза, а потому я, в свою очередь, вламываюсь в этот отсек и давлю на другую клавишу, пока перегородка не встает на место, отсекая меня от остального флаера. Только тогда позволяю себе перевести дыхание. Корчусь у ближней стены и несколько минут сижу, зажав голову между коленями.

По ощущениям, флаер все еще не падает. Думаю, в противном случае я б прилипла к потолку. То, что все еще притягиваюсь к полу, обнадеживает. А вот тишина после аварийных сигналов совсем не обнадеживает. Я думаю о моем друге, о том, где он сейчас и не ранен ли. Может, прячется точно так же, как и я. Может, ему требуется помощь. Хорошо бы, они с профессором держались вместе, потому что у моего руководителя голова соображает отлично несмотря на возраст. Тот наверняка придумает, как связаться с Роялем и проинформировать о ситуации, какой бы она ни была. Снизу должны кого-нибудь прислать. Так положено.

Успокаивая себя, бездумно вожу пальцем по полу, пытаясь собрать мозги в кучу и решить, нужно ли мне выходить отсюда или просто залечь и ждать, пока не вернемся в порт. Машинально растираю густую липкость, после чего сдвигаю брови и вглядываюсь в то место, где болтается моя кисть. А когда понимаю, что именно трогаю, то давлюсь слюной и отшатываюсь вбок.

От удара затылком о жесткую обшивку трещит мой бедный череп. Следом взлетаю на ноги и отпрыгиваю от лужи, в которой перепачкала пальцы. Размазываю все это по лицу, уже не зная, за что хвататься.

Теперь я вижу следы. От приемного гнезда тянутся прозрачные потеки, собираются в небольшие озерца, а дальше, у моих ног, они смешиваются с красным. То, что стекает в прозрачную жидкость, очень похоже на кровь. И ее немало. Будто целый бак опрокинули. Никто не смог бы выжить, лишившись нескольких литров крови. От этой мысли меня снова трясет. Еще и тел нет, будто они просто ушли или выпрыгнули через стыковочный разъем. Или их выкинули.

Я медленно поднимаю глаза и таращусь на конструкцию на дальней стороне камеры. На механизмах не вижу застрявших рук или ног, нет бурых пятен, клочьев волос или чего-нибудь, что указало бы на проталкивание человека через разъем. Кровь присутствует у входа. Логично предположить, что через этот внутренний люк люди и покинули стыковку.