Ника Лемад – Звезды в твоей крови (страница 5)

На глаза наворачиваются слезы, которые быстро смаргиваю, боясь упустить что-то из разворачивающейся передо мной картины отбытия. Краем уха прислушиваюсь к голосам сержанта и рекрута, но все мое внимание поглощено капсулой белого цвета, через приоткрытый люк которой пробивается почти незаметное свечение. А еще он па́рит. От него расползается белый туман. И я понимаю, что внутри должно быть холодно.

— И кто ты такой, чтобы тебе что-то докладывали? — язвит сержант, а я отцепляю пальцы от ворот и озираюсь. На мое счастье, профессора и Тиньяна нет поблизости, а к саркофагу короля интереса у окружающих ноль. Ожидается, что покойник никуда не денется, потому и следить за ним нет резона.

Пикировки моих тюремщиков переходят на ступень выше, а я в это время скольжу по полу и подкрадываюсь к той самой белой капсуле. Крышка не пригнана до конца, и я быстро заглядываю внутрь. Замки находятся снаружи, что логично — мертвому они изнутри ни к чему. Вижу просвет, втягиваю живот и поспешно забираюсь внутрь, притягивая за собой до упора лючок. Кто-нибудь обязательно прощелкает задрайками с наружной стороны, увидев непорядок.

Вот так сбываются мечты о том, чтобы немного подморозиться.

Адреналин гудит и ревет в крови, разносится по всему телу, так что первое время мне жарко. Страшно. Я в ужасе от того, что посмела сделать. Лишь спустя время начинаю соображать, кто мой сосед, и втягиваю носом уже осознаннее, боясь запахов. Однако вони нет. И объяснение этому очень простое: отважившись перестать жмуриться как ненормальная, я открываю глаза и быстро моргаю, ощутив еще один приток адреналина. Скольжу глазами по мужскому профилю, по шее, замираю на груди, ища признаки несуществующего дыхания.

Запинаясь, про себя благодарю создателей за то, что он действительно мертв и не поднимет крик о безбилетнике.

Отмечаю, что труп короля покоится на холодном ложе. И это занимает мое внимание первее, чем загадочный представитель венценосных Бионосов.

Я никогда не видела столько льда. Я на те крошечки, в которых хранятся образцы в ячейках Диазоны, всегда смотрела как на чудо, а тут настоящие камни. Прозрачные, как стекло, хрупкие на вид, при этом твердые, как куски гранита. И ими выстлано углубление, в котором лежит несчастный окоченевший король.

Тыкаю их пальцем и замираю от восторга, когда кожу покалывает, и на ней остается мокрый след.

А еще мне не доводилось видеть кого-то из рода Бионосов вблизи. Поэтому плюю на естественную боязнь мертвых и с больным интересом изучаю высшие черты. Отмечаю, что покойник красив по меркам Рояля. Даже слишком. Его кожа на вид безупречна, и размеров он немаленьких; даже Тиньян с его ростом кажется подростком по сравнению с моим безмолвным соседом по капсуле. По щекам и выше тянется что-то вроде уплотнений. Наростов. Я бы сказала, что это шрамы, только они очень уж симметричны и ровны. Эти гребни уходят под волосы, которые тоже выглядят не слишком обычно. Они не рассыпаются на волосинки, что я объясняю заморозкой. Они попросту склеились в тугие канаты. Я бы посмотрела еще, но изворачиваться не с руки и грозит более тесным контактом, чего я стараюсь все же избежать. А потому вытягиваюсь и наслаждаюсь ожогами, которые оставляют выпавшие с ложа льдинки.

Спустя недолгое время новизна ощущений уходит вместе с восторгом от них, а я всем своим существом чувствую тонкий халат и нижнее белье, свою единственную защиту от царящего вокруг холода. А еще чуть погодя начинаю дрожать. Вместе со мной приходит в движение и наша с королем капсула. Лишь благодаря глухим щелчкам и едва уловимому жужжанию понимаю, что, во-первых, меня никто не хватился, а во-вторых, капсулу зацепили клешни сороконожки-транспортера для перемещения в грузовой отсек флаера.

Надеюсь, что в грузовой отсек. Иначе всему экипажу грозит сердечный приступ, когда я начну выбираться наружу. К вылазке я приготовилась заранее, насыпав на уплотнитель песка. И никакой герметизации. Не раз так вскрывала шкафы профессора.

Лежать становится все холоднее. Неудобнее. К королю я уже приглядываюсь с совершенно безумной мыслью: как бы стянуть с него плащ, в который он завернут. Сравнивая пекло улиц Рояля и диковинный до недавнего времени мороз, прихожу к выводу, что потеть все же приятнее. И отчаянно скучаю по горячечному удушью Сьера, которое с утра еще ненавидела.

Как непостоянны мои желания, однако.

Болезненное покалывание превращается в онемение, а на глаза наворачиваются слезы. Двигаю руками, ногами, и шиплю через зубы. Учитывая то, что они стучат как зубчатые колесики по тросу, звук выходит безобразный. Покойно лежащий и не испытывающий подобных мук Бионос лишается всякого сочувствия в моих глазах, и я все-таки тяну с него плотную накидку. Он остается голым, только в данный момент стриптиз в его исполнении интересует в последнюю очередь. Я бы свернулась клубочком, но места не хватает, поэтому усиленно пытаюсь отвлечься звуками, которые должны доноситься снаружи.

Снаружи, как назло, ничего не доносится.

Трясусь и про себя ругаюсь.

Когда до моего замороженного мозга доходит, что может означать тишина вне капсулы, я почти уравниваюсь по температуре со льдом, от которого теперь шарахаюсь, чтобы даже случайно не соприкоснуться с этими красивыми смертельными камешками. С трудом вытягиваю руку и упираюсь в крышку за головой. Сил не хватает, поэтому протаскиваю себя выше и впечатываюсь в ребристую поверхность макушкой. Одновременно толкаю руками, отчаянно надеясь, что механизм задраивания здесь не слишком отличается от захлопывания шкафов в Диазоне.

Это больно.

Накрывает паникой. Но прежде, чем я начинаю позорно орать, погребенная в тесном пространстве, крышка поддается и отваливается со звуком лопнувшего пузыря. Я шлепаюсь на пол и замираю, торопливо оглядывая видимую мне часть отсека. Когда отмечаю составленные в ряд ящики с надписями, баллоны и водяные баки, с облегчением расслабляюсь и растекаюсь окончательно: все же капсулу признали за груз и отправили, куда следовало.

Лежу так. Мое тело пребывает в шоке от сбывшихся мечтаний, а веки потихоньку оттаивают и закономерно склеиваются. Сонное оцепенение охватывает конечности, а тяжелая голова весит, как глыба. И пока коварные мысли поваляться не взяли верх, заставляю себя сесть. От открытой капсулы исходит слабый свет, поэтому от нее я отползаю: раз везение все еще бродит рядом, то, мотаясь на виду, его подводить будет бо́льшим идиотизмом, чем несанкционированно лезть на борт флаера. И лишь тогда понимаю, что я насквозь мокрая. Этого следовало ожидать, но я не ожидаю, а потому расстраиваюсь, что делает мое расставание с накидкой, позаимствованной в капсуле, очень сложным. Однако труп следует оставить в первоначальном виде, и я стягиваю с себя ткань и ползу обратно, чтобы укутать ею хозяина.

Еще раз залипаю на привлекательной оболочке, на лице, и на миг представляю, сколько драк и козней вспыхивало в гареме за шанс быть обласканной таким человеком. Наверное, они не прекращались.

Бионос на самом деле завораживает, даже бездыханный и отливающий синевой. А чтобы воображение не простиралось дальше приличных границ, торопливо оборачиваю его плащом, выбираюсь наружу и закрываю люк теперь уже по всем правилам.

Трястись я так и не перестала, пусть в отсеке вполне приемлемая температура. Ниже, естественно, той, сводящей с ума на улицах полиса, но чтобы охлаждать мясо, этого все же маловато. Утешаю себя тем, что страдаю от нервного тика, что он скоро пройдет. Параллельно обыскиваю на ящиках и за ними, вдруг кто потерял рубашку или комбинезон. Конечно же, не нахожу ничего, кроме песка и пыли. Вдобавок обнаруживаю, что здесь нет даже крохотного иллюминатора, отчего всерьез огорчаюсь. Зато нахожу люк, один вид которого делает меня опять счастливой: ведь это путь к другим иллюминаторам. Его немедленно пытаюсь открыть; сначала вручную, потом уже осторожнее изучаю панель с клавишами. Надписи есть, но плохо читаемые ввиду потертости и приглушенного освещения в отсеке. Жать наугад боюсь. Пляшу перед ними, пытаясь угадать, какая из этих кнопок правильная в данном случае.

Вдалеке слышу завывание сирены, и сердце резко подскакивает к горлу. От неожиданности жму верхнюю правую. А, поняв, что наделала, превращаюсь в статую и, забыв, что надо дышать, пялюсь на гладкую панель перед собой, как будто она вот-вот рванет, среагировав на неосторожное колебание воздуха, в то время как мысли мечутся в поисках норы, в которую следует немедленно забиться.

С легким шипением, похожим на вздох, люк приходит в движение. Тяжелая крышка выдвигается назад и скользит в сторону, стирая барьер между глухим отсеком и остальным флаером. И тогда я слышу намного больше, чем рев системы оповещения. Не сразу до меня доходит, что полет проходит не так ладно, как рассказывал Тиньян, потому что грохот и полные ужаса крики, ворвавшиеся в уши вместе с воющим без перерыва звуком, отзываются во мне холодом, несущимся по позвоночнику.

Уверена, что переполох возник не по поводу меня.

Я медленно выглядываю, каждую секунду ожидая нападения, удара, выстрела; сама не знаю, чего можно ожидать от экипажа, охваченного паникой. Длинный тоннель, уходящий в темноту, мигает красным и тухнет. Загорается и тухнет. Загорается и… Рябит в глазах, и я моргаю, только смотреть больше некуда. Вспотевшие ладони скользят по внутренней обшивке аппарата, нащупывая панель и с другой стороны грузового отсека. Мне сильно хочется рвануть обратно и запереться там. На какое-то мгновение все мои инстинкты подчинены только бездумной потребности бежать от опасности.