Ника Лемад – Звезды в твоей крови (страница 3)

— Аталь… — натурально рычит, скаля зубы. Я нервно сглатываю, боясь, что переоценила его терпение.

Зубы у него, кстати, что надо. У многих моих знакомых уже зияют прорехи в кусачих рядах, а у него — беленький, ровненький частокол.

Засматриваюсь и по инерции утыкаюсь носом ему в грудь, слышу рокот изнутри и поднимаю голову, заискивающе заглядывая Тиньяну в глаза. Вдруг понимаю, что так заводит в нем женщин.

Он похож на дикую тварь из пустынь. И сильно страдает, когда ему приходится сдерживать свою пламенную натуру при начальстве. Если его и успокаивать, то только шепотом, лаской; эта честь достается его женщинам. Или вызывать жалость… а это уже по моей части. Все-таки хорошо, что мы знакомы с горшка.

Быстро моргаю и вскидываю вверх руки, все же опасаясь, что мне влетит тут же и сию секунду. На обидные затрещины Тиньян не скупился.

Оглядываюсь, ища свидетелей моего будущего унижения, но пыльные дороги пусты. Над головами нескончаемым фоном жужжат тросы, там кипит жизнь. А здесь, внизу, существуют лишь тихие призраки. Жар от песка прожигает даже сквозь деревянные подошвы. Если кто и развлекается нашей беседой, то они прячутся за заклеенными окнами нижних этажей.

О них стараюсь не думать, то пропащие люди, доходяги.

— Тиньян, — завожу свое нытье по новой, но уже тише, перепрыгивая с ноги на ногу в нетерпении, пока парень раздумывает, чего я заслуживаю. Понимая уже, что про флаер упоминать не стоит, начинаю о другой истории: — Порт близко, там хоть прохладно. У меня уже мутнеет все в голове. Я просто подожду тебя, а потом поедем вместе в Диазону. Тем более, и профессор с тобой полетит, так что искать меня никто не станет.

Тиньян щурится в небо, а по его лицу быстро мелькают тени от проносящихся вагонов. После чего опускает голову и рассматривает мои честные глаза. Протягивает руку, а я замираю, но покрытые мозолями пальцы всего лишь расправляют поля моей шляпы, которую я выменяла на два бургера, и эта панама служит мне уже десять лет; самое выгодное вложение завтрака, как теперь вижу, пусть в голодное время учебы так не казалось.

— Идем, — решает.

Я визжу от радости и припускаю за ним. Привычно не замечаю все крепкие словечки, а рыжие завитки, липнущие к видимому мне виску Тиньяна, уводят мои мысли к наследственности, страсти к похабщине и неуемной любви к жизни даже при нахождении на самом ее дне. Образец постарше того, кто шагает со мной рядом, я часто вижу перед глазами.

— Ты никогда не думал…

— Не думал, — быстро перебивает меня Тиньян, безошибочно угадывая вопрос: еще бы, я так пялюсь на него.

Понятно, думает постоянно. Уверена, отношение капрала неслабо его задевает.

— Что если бы…

Тиньян шипит, как вода, попавшая на стену казармы, и я смолкаю. Но ненадолго.

— Твой полет имеет отношение к смерти короля?

Он косится на мои летающие перед лицом руки, играющие роль опахала.

— Имеет, — отвечает спустя время и сворачивает в узкий проход между зданиями. Ныряю за ним и чуть вздыхаю, когда нас накрывает тень. Тут можно дышать, не опасаясь спалить легкие. И все равно горячий воздух затыкает нос, как пробка, поэтому немного сбавляю шаг, чувствуя, как вылетает сердце через рот.

— Погоди, — молю, задыхаясь. Наплевав на приличия, задираю подол халата и вытираю мокрое лицо.

— Задержим вылет… — оборачивается Тиньян и закатывает глаза от представшей его взору картины, — …твой профессор нагнет раком нас обоих. Замечу, что удовольствия там будет мизер.

Я давлюсь испуганным смешком, представив скрученного ревматизмом ученого за сим процессом буквально. Не выдержав, начинаю смеяться в голос, и Тиньян язвительно кривится в ответ.

— Создатели… — громко фыркает. — Хочу ли я знать, что за мысли бродят в твоей голове? Бегом за мной.

Ладно. Собираюсь с силами и вылетаю на обожженные Сьером площади, где валяются нагромождения мусора и разбитые запыленные статуи. От когда-то росших деревьев остались дыры в плитах, и ни одной скамьи. Древесина на Лифите такая же ценная, как и вода, потому что это невозобновляемый ресурс; никому еще не удалось вырастить полноценное дерево в пустыне.

В сравнении с верхним шумом тишина, стоящая у самой земли, вызывает странное чувство безжизненности и обреченности. Я оглядываюсь, как будто впервые. Смех застывает на губах. По спине ползут мурашки. Не представляю и даже не хочу представлять, что ощущают люди, вынужденные проводить здесь свои последние дни. Они всеми брошены, ни один врач не спустится в мертвую зону даже чтобы облегчить боль.

Тиньян сует мне в руки крошечную бутылочку, отвлекая от паскудных дум. Вода в ней теплая и наверняка затхлая, и заполняет емкость лишь наполовину. Даже зная, что после этого из меня польет еще сильнее, я все равно выхлебываю ее до дна и довольно вытираю рот.

— Спасибо.

На глухие окна больше не смотрю. Незачем накручивать себя.

— Угу.

Бутылку я возвращаю, потому что ее можно использовать еще не раз. Выдыхаю и ускоряюсь, видя вдалеке слепящий блеск крыши порта.

— Эта спешка из-за погребения короля?

— Из-за нее.

— Есть какое-то определенное время, чтобы отдать его тело барьеру?

— Есть определенные люди, злить которых тебе не захочется.

Тиньян говорит загадками. Я так и не понимаю, кто устанавливает время приближения к барьеру — человек или сама субстанция, о которой иногда отзываются как о сознательной. Может, существует какой-то особый ритуал, о котором мне неизвестно.

— Тиньян.

Мой приятель сердито пыхтит, с силой впечатывая ноги в горячий песок. От него разлетаются клубы пыли и щекотят нос.

— Почему король умер? Он ведь молодой был. Только сел на свое место.

— Умер да и умер внезапно, — невнятно он отвечает.

— Тиньян? — настаиваю.

Тиньян чешет затылок и обмахивается ладонью, как я. Краснеет еще больше, что означает о нежелании говорить.

— На него наслали порчу? — не сдаюсь в попытках вытянуть крохи секретов, которые механику, незаметно крутящемуся среди верхов, легче подцепить.

— Аталь, катись на хрен. Ты ведь знаешь, что мне запрещено трепаться, — отрывисто бросает Тиньян, а я пропускаю слова мимо ушей и хватаюсь за его локоть. Он весь мокрый, горячий и будто присыпан порошком.

Мы бежим от развалин, в которые скатываются окраины Рояля, к крытому мосту, ведущему на территорию порта. Говорить трудно, но между выдохами я умудряюсь в который раз обещать, что ни слова никому. Он, кстати, меня знает. А потому страдальчески стонет:

— Слушай меня… Какая в жопу порча? Тут гадалки днем с огнем не сыщешь. Завязывай со своими фантазиями, не то спущу с моста.

Мост высокий, к слову, а внизу покоятся уродливо искореженные останки ржавых вагонов и лифтов, не подлежащих починке, так что запугивание смахивает на угрозу убийством. Но я отмахиваюсь, потому что знаю, что Тиньян скорее сам туда прыгнет, чем меня уронит.

— Ты можешь не угрожать мне постоянно? — ворчу и шутливо толкаю под решетку острых ребер. — Мы с тобой напарники, помнишь?

Тиньян замедляется и подтаскивает меня ближе, весело блестя глазами. Смеряет взглядом от голых ног до макушки, напоминая о моем ничтожном росте.

— Рехнуться можно… — тянет насмешливо, откидывая назад голову. — Вот это… напарник мой…

— Если бы не я, ты б забыл, что такое смех, — гордо заявляю со всей обоснованностью.

Тут Тиньяну противопоставить нечего. Если он и расслабляется, то только в нашей небольшой компании. Но полностью откровенен он лишь со мной. Считает меня своим духовным близнецом вроде. И это взаимно.

Он треплет меня по волосам и тянет дальше. Идти осталось совсем немного. Я больше его не донимаю, но после нескольких минут он со вздохом признается в том, что ему удалось узнать:

— Я подслушал, что смерть короля связана с его следующим братом. Вроде как там, — указывает глазами наверх, — не сильно расстроились тем, что двое Бионосов не успели из-за трона вцепиться друг другу в глотки всерьез. Тот, который помер, с головой не дружил.

— Подло убили, — восхищенно ахаю я, предвкушая интересный сюжет.

— Поединок до смерти при куче свидетелей, — на корню обрубает мои надежды на сплетни Тиньян. И я разочаровываюсь: тут действительно нечего обсосать. Толкаю друга плечом, будто он в этом виноват, он меня — локтем, и мы тихонько смеемся, как в детстве.

— А тебе известно, почему всех королей и их родичей барьер принимает в себя, а вот остальных втягивает выборочно?

Тиньян перестает веселиться и бросает на меня быстрый взгляд.

— С чего бы?

Ну… я тоже умею слушать. Понижаю голос, хотя вокруг нет никого, даже ветра:

— Многие мертвецы сразу плавятся и стекают вниз ручьями.

Я стараюсь не кривляться при представлении кровавых осадков из внутренностей, а Тиньян мрачнеет. От его взгляда мне становится не по себе.

— Знаешь писанину о выколотых глазах каких-то там ваятелей?

Я быстро киваю: такое не забудешь.

— Так вот, — ровно продолжает мой друг детства, — я близок к вдохновению этой древней историей и оторву-ка тебе язык, чтобы тоже не могла трепаться.

Похоже, Тиньян не шутит.