Ника Лемад – Звезды в твоей крови (страница 13)

Я смотрю на все это и мысленно преклоняю колени перед светлыми умами, которым под силу в этом разобраться. Адиль теперь в моем понимании самый настоящий герой с компьютером вместо мозга. Он определенно знал бы, что надо нажать здесь, ну а я лишь провожу над индикаторами ладонью и закрываю глаза, проникаясь моментом.

На миг замираю перед единственным найденным мною иллюминатором, открывающим прямой обзор на то, во что вляпался флаер; кажется, даже лапаю ледяное стекло и прижимаюсь к нему носом, марая его соплями: оставляю о себе память. Спустя кучу вздохов и попыток разглядеть хоть что-то в непрозрачных завихрениях вязкой субстанции спохватываюсь, что застряла непозволительно долго, после чего покидаю рубку и несусь дальше. Коридоры на первый взгляд практически близнецы, без особых примет я ничего опознать не могу, ориентируюсь по наитию. Нарисовав в уме карту, надеюсь, что не ошибусь, и эти лабиринты не приведут меня в места незнакомые, уязвимые и лишенные запасов, к которым сейчас и стремлюсь. На моем пути попадается знакомый уже черный провал вниз — сервисный модуль, до сих пор открытый, и я недолго думая сворачиваю к нему. Прыгать на этот раз не собираюсь, а спускаюсь по металлическим перекладинам до самого дна, потом бегу к техническому лазу и ныряю внутрь. Теперь добраться до грузового отсека не составляет труда, так что спустя вечность грохота от перебирания коленками и ладонями по трубе я выпадаю почти домой, где меня ждет благословенный сублимат и вкуснейшая вода, которой хватит и для того, чтобы наконец-то вымыться.

Не могу удержать слезы счастья, которые размазываю по грязному лицу, пока отковыриваю задвижку водного бака.

Первым делом я заливаюсь водой так, что она начинает лезть обратно, после чего валюсь на кучу тряпья, заменяющую постель, и лежу так, пока не проясняется в голове, а мысли не становятся более связными. Смотрю на часы, что ничего мне не дает, кроме успокоения от привычки. Хочется есть, и я заставляю себя подняться и идти рыться в ящиках. По дороге проверяю Бионоса: лежит себе, гаденыш, спокойненько, и ничто его не трогает.

Была бы здесь настоящая криокамера, какими оборудованы космолеты, где можно лечь и мгновенно впасть в стазис, я б тоже заморозилась до лучших времен.

Но такой роскоши у меня нет, а эксперимент со льдом повторять не хочется. Поэтому я добываю сжатый пластиковый пакет с пшеничной кашей с овощами, добавляю воды и голодными глазами слежу, пока завтрак или ужин разбухнет, после чего проглатываю его, не жуя. Хочется еще, но ограничиваюсь печеньем. Пока ем, размышляю, почему же существо опять меня отпустило. Пока размышляю, начинают слипаться веки, и охватывает очень приятная дрема, гонящая прочь идею встать и лезть в холодную воду. Пока нюхаю свой приевшийся запашок, начинаю склоняться к мысли, что уродец пришел к выводу, что я протухла и разлагаюсь, именно поэтому проявлял пугающие намерения не убить, следовал по пятам и просто наблюдал. Сладковатой гнилью пропитался даже жилой отсек… может, поэтому он туда и полез? Вероятно, он хотел лично поприсутствовать при моей кончине в качестве экспериментатора и зафиксировать любопытный ему процесс. Если так, то очень хорошо, что ему не пришло в голову ускорить его.

Если не помру, то буду сгорать от стыда до старости, вспоминая, как решила лезть в задницу без единого средства гигиены.

В итоге полностью измотанная, наевшаяся и обессиленная, я проваливаюсь в тяжелый и беспокойный сон, не протерев даже лица. А когда резко просыпаюсь, прижав руки к вылетающему сердцу, то в отсеке ничего не меняется, даже время суток все то же: ровно светящиеся диоды. Часовая стрелка сдвинулась на пять делений, но прошло ли пять часов или семнадцать — не знаю. Знаю только, что самочувствие у меня улучшилось, а еще то, что скоро я задохнусь от себя же. Поэтому один наполовину пустой бак становится ванной, и я лезу туда с мыльным бруском, стиснув стучащие от холода зубы.

Для бодрости вспоминаю жару улиц Рояля, только это мало помогает, лишь заставляет дрожать еще сильнее. Но трусь старательно, несколько раз промываю волосы, соскребаю грязь с пяток. К окончанию помывки или я воду нагрела собой, или привыкла к температуре, только выбираться наружу уже не спешу и плаваю вертикально с полусогнутыми ногами, бездумно растягивая время и в который раз оценивая один из новых планов, которые меняются так быстро, что впору вести даже не ежедневник, а ежечасник.

Дело в том, что я не могу несколько месяцев безвылазно торчать в грузовом отсеке, я тут в одиночестве рехнусь скорее, чем бегая по флаеру. Склоняюсь к тому, чтобы вернуться в жилой, потому что там близко лаборатория. А раз я черт знает сколько времени провела бок о бок с существом, то можно рискнуть еще раз и попытаться перетащить часть запасов в каюты экипажа, а самой покараулить анализатор: не дает покоя та жидкость в стыковочном узле, хочу ее идентифицировать. И сейчас есть возможность соскрести с пола образец, над чем усиленно думаю. Страх перед уродцем велик, однако существо не выказывает агрессии, а это притупляет ощущение опасности. Если бы с ним можно было контактировать привычными способами — при помощи языка, к примеру, я б попробовала договориться. Только ничерта не понимаю в его стрекоте и низких частотах, которые могут и вовсе не быть речью. Даже не возьмусь утверждать, что у него есть рот.

Тут я хмурюсь и напрягаю память — в самом-то деле, а он у него есть? И эта пластина на передней части черепа — подлинное лицо или все же защитный щиток?

Как он питается, в конце концов?

Тут же приходит мысль, что если он синтетик, то все мои вопросы отпадают как неактуальные. Точно я буду знать, если сделаю анализ жидкости, оставленной, сильно надеюсь, существом, поэтому я завершаю мокрый ритуал и начинаю собирать вещи и пропитание.

Благоухаю, как цветник, и надышаться на себя не могу. Все грязные вещи сворачиваю в узел, его пропихиваю в отверстие под потолком. Грязную воду из бака слить в ту же трубу мне не по силам, поэтому я просто закупориваю крышку, делаю пометку на память не пить оттуда, и оставляю все как есть. Вешаю за спину тяжелый мешок, беру еще один в руку, в другой держу пустую флягу из-под воды.

На всякий случай.

Прощаюсь с королем, говорю ему не скучать и покидаю грузовой отсек. Надеюсь, что пока существо занято перетряхиванием моей территории, я спокойно прочешу его владения; обменяемся знаниями. Стараюсь не бежать, чтобы не тратить зря накопленные силы, а еще бегство плохо влияет на моральный дух. Ну и шум, само собой, мне ни к чему, поэтому крадусь. Дорогу более-менее помню ровно до развилки, в центре которой красуется люк со сломанным управлением; моя работа… руки бы отбить за нее. Дальше в маршруте провал. Инстинктивно держусь левой стороны, потому что там проходит сток в отходы. По этому же борту и сервисный модуль, из которого та труба отходит, а в него я попала, как раз унося ноги из стыковочной камеры.

От моих фантастических умозаключений противно ноет в животе, однако отталкиваться от чего-то надо. И я иду налево. По пути не обнаруживаю ничего нового: все тот же нескончаемый коридор, к счастью, не озаренный красным, узкие переходы вправо, которые я пропускаю все до единого и держусь, надеюсь, бока флаера. Логика подсказывает, что в самом центре вряд ли будет оборудован внешний приемник.

Отсеков мне встречается совсем мало, нашла еще один с запасами воды. Была бы у меня карта, я б отметила, а так просто запоминаю. Руку оттягивает мешок, ботинок натирает пятку. Дорога пуста, и порадоваться бы этому, но мне известно, как внезапно и тихо появляется и исчезает существо, а потому расслабиться не получается. Я напряжена, как трос груженого лифта, и взорвусь от любого шороха.

Отчаянно вслушиваюсь в вязкую, облепляющую тишину. Она коварна. Она заставляет ни на миг не забывать, что я одна. И не одна.

Я бы сейчас отдала половину своей жизни за то, чтобы со мной был мой грубый, несдержанный на язык и подзатыльники Тиньян. Да кто угодно, лишь бы не то неизвестное создание, от которого сердце сбегает в пятки. Оно как будто издевается, изучая мои реакции и поведение.

Я зло стискиваю зубы. И не забываю внимательно смотреть перед собой, за спину, под ноги, над головой. И опять мне мерещатся звуки. К слову, пока сидела в грузовом отсеке, слух не раз подкидывал мне причин для холодного пота: я слышала голоса и даже несколько раз выбегала посмотреть, правда ли меня зовут из коридора.

Это зовется слуховой галлюцинацией. Именно поэтому я до смерти боюсь оставаться одна. Потому что боюсь спятить. Как я тогда пойму, спаслась я или нет?

А галлюцинации становятся все правдоподобнее: чем дальше я прохожу, тем отчетливее понимаю, что что-то не так: плотный фон тишины, сопровождающей меня весь путь, меняется. Он наливается тяжестью, наваливается до стеснения в груди. Вроде бы еще ничего нет, а пульс начинает заметно частить. Меня охватывает острая тревога.

Будто ступаю в электромагнитную зону. Волосинки потрескивают от напряжения.

Замедляюсь, когда скрежет, который я вначале приняла за глюк, начинает бить по нервам, а в воздухе прокатывается глухая ударная волна, сотрясая меня изнутри. Пульс сбивается, я отшатываюсь к панелям и сгибаюсь, уронив мешок в ноги. Дышать нечем, хватаю урывками вязкую тревогу, пока глаза шарят по ровно освещенному ходу, и не могу сообразить, что чувствую, и откуда оно взялось.