Ника Лемад – Звезды в твоей крови (страница 12)

Я, конечно, убеждаю себя, что движение-то разберу сквозь мутную перегородку, но на самом деле я трясусь до потери сознания из-за того, что придется опять открывать люк. А еще я понятия не имею, где там может храниться вода. Если бы я точно знала, что забегу, схвачу емкость с водой и сбегу обратно, что займет не более минуты, то была бы смелее.

Но это вряд ли.

Когда горло начинает нешуточно раздирать, в голове нарастает головная боль, а сердце избивает желудок до тошноты, я все-таки решаюсь испытать удачу. А потом задумываюсь о том, что существо вполне себе могло прийти ко мне в гости таким же способом, каким и я крадусь к нему, ведь панель управления исправна что с моей стороны, что с его.

Это вдруг пугает до чертиков.

И настораживает: почему же оно этого до сих пор не сделало? Я ему неинтересна? Возможно, оно принимает меня за пугливого вредителя на борту, который не стоит усилий по отлову. Если сравнить поведение помойной крысы с моим теперешним, то по сути мы с ней как близнецы.

Совсем неприятное сравнение. Однако… Я принюхиваюсь к себе и возмущение сдувается, как проколотый шарик. Тогда я советую себе не страдать херней, а смотреть по сторонам. Моя цель — вода, и мне нужно выжить, а не выглядеть респектабельно. Поэтому сдвигаю брови и решительно жму на клавишу, открывающую люк. Пока крышка вздыхает, я еще держусь и даже постукиваю ногой в нетерпении. Но как только она начинает сдвигаться, открывая путь в соседний отсек, я чувствую, что бледнею, потею, и начинаю хвататься за стены, чтобы удержать себя на месте.

Жажда вдруг перестает сильно мучить, теперь больше хочется подышать немножко, еще пару месяцев хотя бы.

Я лихорадочно мечусь глазами по столам и вижу их пустыми. Огромные экраны включены, и на них сменяются изображения химических процессов, формул и бегущий текст. Негромко и успокаивающе гудят консоли, по индикаторам на анализаторах я понимаю, что и они при деле. Ощущение такое, что в лаборатории работает целая команда химиков-биологов. Только я не вижу ни души. Зато вижу у мощного микроскопа, в который я бы обязательно сунулась глазом, будь здесь мой профессор, две емкости с маркировкой. Знакомая формула моментально бросается в глаза, на нее я смотрю, как на дар свыше, брошенный прямо под ноги, и срываюсь с места без раздумий. До металлических канистр не более пяти метров, которые преодолеваю с невероятной скоростью, затем нагибаюсь и хватаю обе. Сердце колотится так, что впору терять сознание, а пальцы судорожно дергают за ручки. С такой хваткой мне ничего не стоит их вырвать.

Тогда я вцепляюсь в крышку на одной из канистр и почти срываю резьбу, пытаясь добраться до воды.

Хочу пить. Сознание мутнеет, перед глазами распухают полные живительной влаги емкости. Я, оказывается, даже не понимала, насколько меня вымотала жажда, и все, о чем могу думать — это сделать хоть глоток. Опасность нахождения в лаборатории стирается, ускользает, а руки опрокидывают канистру. В итоге я обнаруживаю себя присосавшейся к горловине, и только острый холод стали, впившейся в губы, немного приводит меня в чувство.

Вспугнутый воздух слабо колышется. Он наполняется тем самым чуждым запахом, над которым я недавно ломала голову.

Вздрагиваю и замираю, моментально ощутив изменения в отсеке, которые я преступно проигнорировала, одержимая жаждой. Прохладная вода, которую я успела набрать в рот, но не успела проглотить, начинает стекать с уголка губ. Чувствую, как она омывает пересохший рот, только стиснутое горло напрягается, а вопль раздирает его с другой стороны.

Не могу даже выплюнуть. Взгляд замирает на отверстиях в полу, канистра с водой прижата к груди, а сама я каменею с головы до ног. Забываю, что надо дышать, легкие в ужасе сворачиваются в трепещущий комочек. Боюсь шевельнуться. Чувствую себя ничтожно слабой и бессильной перед надвигающейся зловещей угрозой. Она ощущается физически, все мои инстинкты вопят и рвутся в ужасе.

А ноги отказывают и намертво прилипают к полу.

Медленно моргаю. Из глаз катятся слезы. Перевожу взгляд на экран передо мной, который расплывается, но я все равно не читаю, что там высвечивается, потому что не соображаю ничего, а ищу отражение; свое и того, кто позади. Превращаюсь в один обнаженный нерв. Мягкой опасностью дышит все пространство, что я воспринимаю каждой клеточкой своего ущербного мозга.

Думаю, если выживу, то стану самым покорным и беспроблемным поселенцем Лифиты, а еще меня будет тошнить при любом упоминании приключений.

В глазах темнеет от нехватки кислорода. Боковина канистры режет грудь.

Тихий, утробный звук подтверждает, что я больше не одна в лаборатории. И что я глупо вторглась на чужую территорию, посчитав ее менее опасной, чем должна была.

Как и говорила, голод и жажда — подлые враги, они прикрываются инстинктом выживания.

Под кожей мечутся табуны дрожи. Я закрываю глаза, не в силах смотреть на реки крови, которые любит пускать существо. Сама по себе кровь меня не пугает, плохо от мысли, что она будет моей, и я почти готова кричать, чтобы тварь перестала тянуть и сделала все быстро. Пытаюсь отыскать в себе злость и ярость, ту безрассудную отвагу, воспетую в книжках, которую герои испытывают перед смертью и, собственно, поэтому становятся героями. Втягиваю в себя воздух…

И захлебываюсь водой, которой полон рот.

Героем мне не быть хотя бы потому, что таких дурных людей, как я, к награде никогда не представят. Пример из меня такой себе…

Легкие горят, и я против воли захожусь в кашле. Роняю драгоценную канистру, она с грохотом падает. Ненормальная, окружившая нас тишина разбивается, а вода выплескивается и исчезает в сливе совсем как кровь, которая вытекала из тела, над которым недавно работало существо. Сквозь попытки вдохнуть и одновременно выдохнуть, с чувством, как внутри обрываются все внутренности, я падаю на колени и лихорадочно отлавливаю емкость, пока она не опустела. Выплевываю остатки воды и утираюсь локтем.

Обернуться не могу.

Существо все еще медлит.

Я откашливаюсь в последний раз и опять готовлюсь кричать. Дохожу до того, чтобы самой спровоцировать его, раз оно загнало меня в угол, и закончить, в конце концов, нашу встречу хоть чем-нибудь. Пытаясь сохранить равновесие, с силой упираюсь одной рукой в пол, второй выравниваю канистру.

Хочу пить.

Сглатываю при виде остатков влаги, бездарно слитой в сток. Мелькает мысль слизать ее, пока я еще могу это сделать. Смешно думать, о чем мои последние тревоги… А пальцы ползут в крошечные лужицы помимо моей воли.

Заставляю себя остановиться и перестать ковырять решетчатое покрытие, пока не содрала ногти; и без того привлекла к себе достаточно внимания. Вместо этого пытаюсь определить, где находится безглазый урод, и не ползают ли его присоски по мне. Пока мысленно обследуюсь, потихоньку соображаю, что атмосфера в лаборатории изменилась. Значительно легче стало дышать, а это ощущение уже знакомо, к тому же ослабло давление на затылок.

За спиной никого нет.

Я резко оборачиваюсь и в тот же миг оседаю на пол. Воздух со свистом вырывается изо рта. Противно пищат вдруг ставшие чересчур громкими сигналы приборов, которые хочется отодрать от сети, чтобы они заткнулись.

Ползущий по спине пот приводит меня в чувство, и я оставляю оборудование в покое, потому что важно сейчас другое. Значение имеет только пришелец, а он, кажется, нашел себе занятие интереснее, чем убивать меня. Он просто отступает, оставляя свою парализованную жертву таращиться в его спину, а сам следует в жилой отсек через открытый люк, который я оставила для собственного быстрого побега.

Моя очередная выходка из разряда кретинизма.

Все еще пытаюсь делать вид, что ублюдка не существует, и избегаю любого прямого контакта, что не мешает подглядывать искоса, исподлобья, через прищур. В итоге несколько мгновений я тупо пялюсь на вторгшегося в мое убежище врага.

А потом до меня доходит, что это означает.

Вожделенные канистры разом теряют свою ценность, плевала я теперь на ту воду.

Я подхватываюсь и шарахаюсь в противоположную сторону. Лечу, стесывая бока об углы столов и с разбегу врезаюсь в люк. Отбиваю себе лоб и плющу нос, потому что не успеваю затормозить, и быстро давлю на верхнюю клавишу на панели.

Люк, будь проклята его безучастность к моему положению, степенно отползает, пока я втягиваю живот, сдуваю легкие и проталкиваюсь в следующий отсек, который проносится мимо моих очумевших глаз калейдоскопом стеллажей и глухих шкафов, прикрученных по обе стороны от прохода, а я уже дергаю следующую перегородку и врываюсь в довольно просторную полукруглую рубку управления.

Здесь меня ослепляет.

Я невольно замедляю шаг, а потом и вовсе останавливаюсь, вцепившись в свисающую с пояса рубаху друга и оглядывая удивительное место с открытым ртом.

Тиньян бы спустил с меня шкуру, обнаружив, куда я забралась, да еще и без присмотра.

Но его здесь нет… Никого нет, системы предоставлены сами себе и, безумно надеюсь, они нас не уронят вниз. Зато есть сплошная иллюминация, как будто отсек завалили праздничными гирляндами. Мигают панели, разноцветно переливаются консоли систем управления флаером, непрерывно шипит коммуникатор. На поделенных на секции обзорных экранах транслируются отдельные участки пояса Лимба, сменяют друг друга скопления звезд, вроде как расположенных в Изломах Сьера, а еще я вижу сам Сьер, многократно увеличенный; оказывается, он ослепительно белый, а мне мерещился то желтым, то оранжевым. Вразнобой попискивают датчики, в голове клинит от количества рубильников, кнопочек, указателей и моря информации, которую, будь я пилотом, наверняка нашла бы очень полезной и, скорее всего, поводов для переживаний у меня бы прибавилось.