Ника Лемад – Звезды в твоей крови (страница 15)

По тому, что я видела, никто не смог оказать существу достаточного сопротивления.

Нахожу и командира Фарха с навечно застывшим выражением ужаса на синюшном лице. С черепом у него тоже беда, вдобавок содрана вся спина, на ней вмятины в форме полос; рисунок схож с ребристостью люков. Я отмечаю это и делаю себе пометку в первую очередь сравнить кровь, оставшуюся в жилом отсеке, с материалом очевидно покалеченных мертвых. Попытаюсь хоть примерно воссоздать события на флаере.

Следующим достаю Файфиля, вечно хмурого и неизменно голодного приятеля Тиньяна. Он робототехник вроде, чинил роботов в технике. Умный, в общем. Совсем тощий, ленивый на подъем и уже в возрасте, оттого одинокий, а потому и хмурый. Тиньян говорил, что пытался обустроить его досуг и уложить на какую-то свою знакомую, но дело зацепилось за разбор гением технической стороны процесса и дальше не пошло. И не пойдет, потому что теперь он мало того, что мертв, так еще и обезображен я даже догадываюсь чем.

Открываю еще одну капсулу. И тут вся моя надежда разом умирает.

Я нахожу Тиньяна. Я все еще до дурного верила, что он жив и где-то прячется, что нужно только лучше поискать.

Но нет.

Он мертв, как и весь экипаж. На нем сохранился запах рвоты, а еще он пахнет кислым. На лице кровяные разводы, текло из носа и с уголков губ. Кожа будто обожженная, сухая и вся в язвочках. Глаза закрыты, ногти отслаиваются.

Выглядит жутко. А еще на нем, как и на большинстве членов экипажа, нет следов явного насилия. По опыту могу предположить, что так с ним поработала радиация. Грезет, второй техник, разделил судьбу Тиньяна и Файфиля. Видимо, они втроем залезли туда, куда лезть не следовало, и получили смертельную дозу облучения. И это могли быть либо отсеки с самими двигателями, либо тот модуль, в который свалилась я. Только я от топлива держалась как можно дальше, а они могли проигнорировать защиту, если им деваться было некуда. Радиоактивная синтетика, которая выделяется при сгорании той смеси, убивает без разбору, это мне известно. По этой же причине я и отказалась от дешевых, но более удобных часов, потому что аккумулятор там из той же дряни. И вообще стараюсь держаться как можно дальше от всего, что работает на продуктах, добываемых из шахт. Тиньян об этом повторял, Адиль тоже. А еще приказали рот держать на замке.

Догадываюсь, почему. Это связано с угнетением иммунной системы, а паника в тесном пространстве ни к чему не приведет, как и бунты в полисах — заменить источники энергии нечем, привезти неоткуда, отказаться от благ цивилизации и жить, как дикие твари из пустыни, мы не готовы.

Тиньян всегда знал, что астероид медленно поджаривается, поэтому и хотел добраться до верхов. Ради знаний. Через наемничество не вышло, так он вцепился в машины и механизмы. Побывал в различных домах и слышал немало. Он был одержим барьером, старался летать к нему так часто, как только получалось вписаться в состав летной группы. И вот…

Я сглатываю комок в горле и разглаживаю его брови. На пальцах остаются мелкие рыжие волоски, а на лице — проплешины, будто я стираю черты своего друга. Не знаю, можно ли его трогать, но остановиться не могу и прочесываю слипшиеся от грязи волосы. Наверное, зря я это делаю, потому что они лезут клочьями и липнут к моей потной ладони. И стряхнуть их не могу, и держать нет сил, будто разбираю Тиньяна на части. В конце концов сажусь на пол и реву в голос, держась за его руку, негнущуюся и ледяную, совсем как у мертвого короля.

Если бы я не пробралась на борт, то никогда бы не узнала, куда пропал Тиньян. Никто и ни за что мне б не сказал о смерти близкого друга, тем более Адиль, знающий о нашей с ним необычной для коммуны привязанности. А вот что теперь скажут, когда я знаю об умерщвлении неким существом целых десяти человек, — даже не могу предположить. Я в полной заднице. Не раз и не два закрадывались мысли, а что сделают со мной, невидимкой из презренной коммуны, видевшей и слышавшей непозволительно много для стажера. К тому же собиравшейся расширить свои знания.

Вытерев лицо и похлопав себя по щекам, я аккуратно возвращаю Тиньяна в его капсулу и закрываю там. Прижимаю ладонь к блестящей поверхности, но человеческого присутствия не чувствую, изнутри не доносится знакомое рычание с советом не лапать долбаную собственность порта.

Смеюсь сквозь слезы и не могу разорвать контакт. Так стою еще, потом, устав, сажусь на полукруглый бок капсулы, затем ложусь поверх нее, обняв крепко, как когда-то Тиньяна. Вспоминаю, плачу, и в итоге засыпаю. В какой-то момент руки слабеют, скользят по гладкой поверхности, и я падаю. Даже стону спросонья, не готовая расстаться с милосердным забытьем. Сворачиваюсь там же на полу и опять закрываю глаза, сбегая от настоящего.

Пропади оно все. Выживших можно не искать, весь экипаж в сборе.

* * *

Глаза опухли и с трудом открываются. До сих пор слезятся. Пришлось тратить воду и промывать их. Заодно мочу лицо и прополаскиваю рот; я видела до чертища запасов воды, нужно будет — схожу и наберу еще. Пока привожу себя в порядок, брожу по открытым отсекам. Теперь могу внимательнее рассмотреть тот промежуток между лабораторией и рубкой, а он оказывается двойником кабинета профессора. В шкафах и на полках собраны целые тома записей, которые мой руководитель запрещал трогать и запирал от моих любопытных глаз, только сдерживали меня не замки, а отсутствие времени на изучение. Теперь же у меня его вдоволь, и я пролистываю скрепленные в тома стопки машинного текста, сделанные от руки записи, пометки к ним в виде приписок, вклеенных и вложенных дополнений. В глаза бросаются подчеркивания, перечеркивания, выделения цветом и похожие на шифры формулы; исследования, что ли. Только я впервые вижу такие сочетания и термины. Над чем бы ни работал профессор, меня он в труды не посвящал. Судя по коллекции почерков и по ранним датам, тянется этот проект издалека.

Книги, прошитые дела, папки, тетради и отдельные бумаги в разной степени покрыты пылью. Я тянусь к верхней полке и достаю еще одну потертую папку. Она выцветшего зеленого цвета, а тесемки такие ветхие, что папка просто перевязана резинкой. Она раздутая и рыхлая. Внутри сложены зарисовки от руки. Я их просматриваю: внешний вид отдельных частей человеческого тела с измерениями и столбцами химических элементов с указанием массы и соотношения у каждого органа. И таких описаний не одна папка. После беглого осмотра понимаю, что даже не одна полка.

Мне любопытно не то, зачем пыхтеть над копированием информации, которая есть в любом пособии медика или биолога, а зачем забивать этим флаер. Таинственность в простом — это уже подозрительно.

Я складываю все папки с рисунками, которые добыла, на нижний уровень шкафа, и оставляю дверцу открытой, чтобы потом вернуться к ним. Нахожу календарь, прилепленный на ее внутренней стороне, и после сомнений и почесываний затылка примерно отмечаю, какой сегодня день. Потом бездумно перебираю корешки пособий по анатомии, инженерии, геодезии, истории, электротехнике. Среди научных трудов затесалась даже художественная фантастика, режущая глаз броскими заглавиями. И таких трактатов здесь тьма. На вид скучные до смерти. Я не хочу читать это и, надеюсь, не буду; приземлюсь раньше, чем дойдут руки.

Правда, инструкцию по управлению и эксплуатации космического корабля тяну на себя и чуть ли не роняю на ноги. Она огромная, толстая и тяжелая. Тащу на пузе к соседнему отсеку и оставляю у входа: чувствую, станет моим главным развлечением. Пока не освою хотя бы основы функционирования флаера, помощи мне не видать. Надежда на то, что в туманном барьере посланные следом спасатели столкнутся со мной, очень шаткая. А как подать сигнал, я не знаю. Если за недели, которые прошли с момента аварии, никто не прибыл, значит, местоположение пропавшего флаера неизвестно.

Неутешительная мысль.

Уронив справочник на пол, я плетусь обратно.

Вообще-то я оттягиваю время возвращения в лабораторию. Я хочу сунуть жидкость из фляги в анализатор, но перед этим выяснить, кому принадлежит кровь в жилом отсеке. А для этого нужно собрать образцы с мертвых людей. Наверняка их данные есть в базе, только, подозреваю, больше времени потрачу на поиск, чем на забор материала. Поэтому беру себя в руки, а в руки — пробирки и шприцы, после чего возвращаюсь к капсулам.

Как я и думала — сравнение показало, что из жилого отсека смерть забрала командира Фарха. Именно его пришлый ублюдок размазал по крышке люка. Значит, в стыковочном узле пострадал старпом или инженер. Или оба.

Так и записываю в блокнотик, с пометкой «предположительно».

Проверяю кровь профессора Дэя. Он, конечно, умер не вчера-сегодня, но пролежал в холодильнике, поэтому можно считать, что условия хранения соблюдены. А вот его результат вгоняет меня в ступор: в нем обнаруживается хлорид калия. Эта инъекция смертельна, мне ли не знать.

Я смотрю на застывшее лицо руководителя, а в голове не укладывается образ существа, в лапах которого прячется крохотный шприц, и которое ищет вену у человека, чтобы ввести туда жидкость. Профессор перед этим должен был поработать кулаком.

Сам? Существо его попросило, и он любезно согласился?