– Ого… – впечатлился Проводник. Тут же его ударило в спину, из машины вылез Док, чтобы оказаться перед Хазином, заслонившим ему дорогу и поджатием губ напомнившим о словах Райо́.
– Я ее знаю! – торопливо зашептал Док, бросая взгляды на Асу, сползавшую по ступеням. Упырь фонил в ухе, узнавая, откуда, тут же зашептал Слепой, довольно точно определяя расстояние полиции от клуба. – Хазин!
Хазин ответил ему кивком на машину.
– Уезжаем.
– Хазин, – понизил голос Док. – Под мою ответственность. Они ведь ее убьют. Доставим только в мегарон, фактор никогда не отказывал в помощи. Это не запрещено.
– Стой! – закричала опять Аса, спотыкаясь и падая с последней ступени. Бутылку не выпустила, размахнувшись, швырнула ее в сбегавшего убийцу. Попала в заднее колесо мотоцикла и стекло отлетело, зазвенело по бетону. На скамейке всхрапнул парень, перевернувшись.
– Упырь, – зашептал Док, глядя в невозмутимые глаза бойца. – Сможешь ее забрать?
Хазин сплюнул в сторону, начиная раздражаться. Взревели мотоциклы, из второй машины выбрался Сид, уставший от споров, перебежал парковку, улицу и перехватил собравшуюся догонять пешком еретиков ненормальную. Аса этого человека видела впервые, а когда он настойчиво развернул ее к стоянке, запаниковала сильнее. Выхватив из кобуры его же глок, машинально нащупав предохранитель на спусковом крючке, прострелила ему бедро. Нога мужчины подкосилась, Аса наотмашь ударила его рукоятью по лицу. Присвистнул Проводник, не ожидавший такой прыти:
– Бесстрашная малявка, вообще без головы?
Шокированный донельзя Док, обхватив ее со спины, вколол в плечо снотворное, рискуя оставить иглу там же, и спустя минуту трепыханий затащил бесчувственное тело в салон машины. Сид до своей доковылял самостоятельно. Пока Слепой отыскивал работающие в округе камеры, перетянул ремнем ногу выше раны и позволил себе выдохнуть. Повернул голову к Дафину, жующему резинку.
– Издержки… – через силу хмыкнул. – Едем.
Из воспоминаний Асы Янистер, год сороковой третьего столетия:
«Шеф Шаян не так прост. Вот интересно, откуда он мог знать, что в той забегаловке будут еретики? Бармен доложил? Официанты?
Однако… Курсанты под дверями клуба – такая информированность выше моего понимания. И точно сказал, что там будет ботаник Асама. Как только его убедить забрать меня с собой – этого я еще не знаю. Может, понадобится не одна попытка, только вот постоянное сталкивание нос к носу там, где меня быть не должно, не вызовет ли у него подозрений?
Я в растерянности. И, пока еду, пока у меня еще есть несколько минут перед представлением, думаю о брате. О тайне, что его окружает. О том, что сподвигло его стать послушником.
Может, он умер уже давно, и поэтому все делают вид, что Сафира Хьюса не существовало? Неужели родители молчат только для того, чтобы меня не расстраивать? А, может, он совершил что-то жуткое, нарушил обет либо примкнул не к тем, и его выслали из города?
Все, чего хочу – увидеть его. Чтобы он увидел меня. Интересно, мы похожи?
Вдруг он сожалеет о выборе и хочет вернуться в семью?
Едем. Я подгоняю бедолагу таксиста, который нарушил уже все мыслимые правила и все бледнеет. Косится на меня в зеркале, думает, что в психушке недосмотр.
Шеф сказал действовать по ситуации. Это точно моя стихия: создавать ситуации, всякие разные, всегда мне хорошо удавалось, сею хаос везде»
3
Из рабочего дневника Преподобного, год тридцать пятый третьего столетия, 30.08.:
«Шестьдесят дней тишины – ровно столько я нахожусь в убежище, святом месте, куда не допускаются бесы. Нет навязчивого шепота, нет видений и даже страх мой стал потихоньку обретать причины, а не нападать внезапно. Это Белый град, и он определенно подарил мне частичку своего света.
Смотрю в зеркало и вижу себя. Различаю черты человека без безумия в глазах, без уродливых прожилок, когда вся моя изнанка выворачивается и являет наружу сосуды с бесовской кровью. Нос мой, моя горбинка, обычный череп, ничем не отличается от других.
Пока я спокоен, а именно таким и намерен оставаться; пока провожу долгие беседы с куратором, пока беру пример с его строгости и незыблемой веры в унию, ее идеалы, я защищен. И не оставляю надежды, что смогу показать этот покой мечущимся душам, населяющим нашу обитель. Думал я, что бесы проявляются наглядно, но они, оказывается, также прячутся и внутри»
Из личных записей Преподобного, год тридцать пятый третьего столетия, 30.08.:
«Своеобразная внешность у каждого. Абсолютно несхожие характеры, однако они умудряются уживаться в одном доме. Я сражен ими и пока что только наблюдаю, страшновато заговаривать, пусть куратор Райо́ и дал понять, что бояться здесь нечего и никому из этих ребят я навредить не смогу.
А я помню свечницу, помню ее перекошенный рот, набрякшие веки над злобными глазками и брюзжание, бесконечную ругань, стоило только отвернуться фактору. Тетка ходила в службу как на работу, приторговывала свечами из-под полы, только бесило не это, а нажива на чужом горе.
Думаю, фактор догадывался обо мне, недаром они посредники между жизнью и смертью, потому что я выл под лавкой, не до конца понимая, что натворил, а он деловито звонил, стоя над развороченной кучкой тетки.
Приехал анфактор Ибиресский, помню его тихий голос и твердые руки. Цепкие, точно крюки – он вертел мое зареванное лицо из стороны в сторону, а потом накрыл мне голову и увел. Привел. Сюда, к куратору. Очень скоро я понял, почему обитатели этой ямы, как они называют коттедж, кличут его Боженькой. Я и сам теперь молюсь; вместе с ним, ему.
Он сплотил и связал между собой несовместимое: слепого интроверта, приветливого экстраверта, злобного зверька, шастающего по чужим снам, попавшего на курс чуть ранее меня; только Проводник не прятался в углах. Несколько раз видел я чудо, альбиноса с волосами чернее ночи (красит их?), завернутого в крылья точно летучая мышь. Куратор сказал, что они функциональны, теперь я завидую юноше. Чуть-чуть. Но он покидает свою комнату исключительно ночью, поэтому я, открыв окно, жду, когда прошуршит над крышей, а потом в темное небо устремляется огромная тень. Красиво. Точно ангел парит над грешниками.
Был еще один болезненного вида подросток, но он быстро пропал. Куратор сказал, его болезнь съела, я так и не успел познакомиться с ним, даже имени не знаю.
А, еще вот что интересно, об именах. Меня нарекли Хамуном Фальтором. Мама и папа, сестры и братья так меня звали. А вот в Белом граде я стал дитя. Без имени, без прошлого. Рыжая лисица из коттеджа обозвала меня монахом – случайно я влез в девчачью душевую и язык проглотил, узрев ее обнаженное тело. До сих пор в жар кидает от стыда и хочется жмуриться, глаза чтоб вылезли. А она хохотала, еще и разнесла мой ляп по всему дому. Так я стал Преподобным. Ну и пусть, мне нравится. Пусть бесы мои бегут в ужасе, ведь я стал ближе к Богу, к спасению.
Дважды приезжал анфактор, и оба раза уводил меня в зеленые и цветущие сады, в которых утопало дивное жилище курсантов. Там мы бродили по тропинкам, отмахивались от пчел и большей частью молчали. Он моложе известных мне служителей унии, поставленных над целым округом-факторией, лицо все бугристое, как вспаханная земля. Но он не вспоминал свечницу и мое участие в ее судьбе, и из-за этого казался чудесным человеком.
А три дня назад у нас появилась новая курсантка, девочка с очень светлыми голубыми глазами. Она мне понравилась, у нее необычный изгиб бровей, я похожий видел по телевизору, а мама назвала его трагическим. Темно-русый волос до лопаток в косе, а маленькое личико и вздернутый нос напомнили мне младшую сестру. Только вот у этой девочки плотно сжаты губы и никакой улыбки, и смотрит она куда-то не сюда. Вся увешана амулетами, похлопывает себя по бедру, будто под платьем у нее оружие, говорит сама с собой и грохочет кастрюлями на кухне, отчего тетка Соль ругается и курит чаще, а мажордом (какой-то пережиток древности, как по мне, но дяденька хороший) проветривает весь дом.
Эта девочка зовется дитя. Как я понял, курс сам подбирает подходящее слово для новеньких. Я бы так и оставил, имя ей подходит – дитя, уставшее и сломленное. Я наивно поинтересовался у куратора, умирает ли она. Он глянул строго и больше я таких вопросов не задавал»
Из личных записей Дока, год тридцать пятый третьего столетия, 20.12.:
«Почему мы все здесь сидим? Потому что у каждого из нас есть проблема серьезнее ангины. И ее лечение дорого стоит (к тому же привлечет к нам внимание), а здесь мы получаем его бесплатно и живем пусть уединенно, но относительно спокойно. Плюс выполняем работу, за которую нам платят.
Были те, что ушли. Они теперь либо экспонаты в лабораториях, либо закопаны, либо съехали с катушек. О них фактор Данисий говорит шепотом, а куратор вообще не говорит»
Если кто-то и находился при смерти, делали они это незаметно; Преподобный за пять лет видел только внезапные уходы. Двое пробыли недолго, один скончался в своей постели внезапно, второй – в реанимации Института после ранения. Третья убита на задании, погребение состоялось в кремационном зале. Трое членов элитного взвода их покинули.
Преподобный молился за душу каждого из них. Как и за здоровье Упыря, который об этом совсем не просил и старался слиться с обстановкой, впрочем, как обычно. Надежда на улучшение не оправдалась, операция только усугубила его состояние, и Преподобный опасался, что тот тоже вскоре покинет их небольшую команду.
