Ника Лемад – Курс на север (страница 9)

Курсант незаметно прикусил щеку изнутри, наконец признавшись себе в желании, чтобы этим закончилось знакомство с приятной ему девушкой. Новый человек, свежий воздух, встряска приевшихся будней, где они выискивали себе любое простенькое развлечение, взялись следить уже за учителями. Лично для него позволение посещать лекции в обычном университете стало подарком небес; к примеру, Упырю такая свобода могла лишь мечтаться, он обучался самостоятельно, пока куратор не привел двух преподавателей, высокомерную Мадам Соню Карузани, и профессора Эдера Меркарта, филолога, философа, а также пустозвона, каких сложно отыскать.

– Сделаю все, что в моих силах, – пообещал, начав уже выискивать способы вызвать незначительные мутации или хотя бы их видимость, которые могли бы удовлетворить Институт, чтобы те подали заключение в Духовную унию, а то собрание меценатов и анфакторов обновило состав курса… уродцев.

Руки уже шарили по карманам в поисках листочка бумаги.

– Нет надобности помещать ее в капсулу и просвечивать?

Куратор отрицательно качнул головой.

– На подъездной площадке стояла чужая машина.

– Это была Мадам.

Куратор хмыкнул, когда с губ курсанта сорвалось прозвище, о чем сам парень спохватился поздно, и предпочел не заострять внимание.

– Сид…

– Он получит необходимую помощь, – заверил Райо́ и шагнул к двери.

– Адам, – отправил ему вдогонку имя Док. Тускло поправился: – Упырь. Ему не лучше. Куратор Райо́, я могу получить копию его медкарты из Института? Вряд ли взгляд со стороны принесет вред.

Куратор взялся за шершавую дверную ручку, с которой давно уже слезло напыление.

– Я не всесилен, – дал сухой ответ. – Все, что мог достать, я тебе передал. И в доме достаточно оборудования для твоих личных исследований, Док.

Тихо прикрыл за собой дверь, отрезая щелчком дальнейшие просьбы.

Темноволосая, темноглазая, круглое лицо, приятная улыбка – таких множество, он бы пропустил ее мимо внимания, если б она сама его не удержала. Взгляд, сначала рассеянный и отведенный, потом вернувшийся и нацеленный конкретно на него. Складка между бровями, очевидное напряжение памяти и попытка сохранить спокойствие, неудавшаяся.

Ничего подобного не ждал, уж точно не в Заараде, но куда только не заносит людей и чего только не отыскивается в их памяти.

Судя по перепуганному виду, женщина сходу сопоставила картинки. Судя по месту работы – ярая поборница унии, а с учетом рождения в сонной Излице, городке, где выращивают мак и коноплю в неимоверных количествах и потребляют с таким же упоением, и окружения с младенчества – рождение у наркозависимой матери, отказ, передача в приют и подруга, почившая от чрезмерного употребления, – мозг там давно атрофировался, поэтому ждать от его обладательницы можно чего угодно.

Что угодно – на практике это чревато нехорошими последствиями.

Выяснить ее подноготную труда не составило, вся информация уместилась в небольшом файлике, там же была отметка о проведенной проверке и разрешительная печать, место жительства, пустая графа о семейном положении.

Сата Мизлейцы – и имя, и фамилию в честь города она получила в приюте. Домой возвращалась под утро, на мопеде с облупившейся зеленой краской, перед этим успела выпить пиво в одной забегаловке, а потом до рассвета проторчать в соседней, уже с чашкой кофе, горького до лицевого спазма.

Как и рассчитал, вилять по полосе ее велосипед с мотором начал через пять минут, а голова клонилась на грудь. Скорость падала, водитель с трудом удерживал равновесие, пока все же не завалился вместе с мопедом, съехав с дороги и с обочины. В старом районе остались еще немудреные канавы вдоль улиц, отхожие сливы, туда и попало колесо.

Осторожно переступая разбросанные в стороны ноги и руки, присел, следя, чтобы не касаться ничего кроме шеи. Предварительно надел перчатки, убедился в отсутствии пульса, после чего, обыскав карманы, вытащил связку ключей и исчез из проулка, никем не замеченный.

Проживала тридцатилетняя техничка в более чем скромном доме с исписанными посланиями стенами, оплеванными лестничными пролетами и потрепанными дверями в квартиры, за которыми не слышалось ни звука. С неторопливостью слизня ключ повернулся в замочной скважине. Не издал скрежета, после чего дверь открылась.

Бедная обстановка, на грани нищеты, поразила, под обернутыми в полиэтилен туфлями собрался протертый коврик. Выцвели обои, мутнели грязные стекла, не пропускающие свет, отчего однокомнатная квартира тонула в сером полумраке. Это было нехорошо, приходилось напрягать глаза, боясь что-то упустить, и нагибаться вплотную к столам, ящикам, избегая подсветок и фонарей.

Ощущение создавалось, что жилец здесь не собирался задерживаться надолго, личных вещей в помещении практически не оказалось. Два комплекта застиранного постельного белья, в одном выдвижном ящике уместились носки, трусы и бюстгальтеры, занята была нижняя полка стенного шкафа. Щетка, зубная паста, бутылочка шампуня и мыло обнаружились в ванной, два полотенца. В крохотной кухне пустел холодильник; питалась, видимо, Сата где-то не здесь.

Между закопченной плитой и стеной он отыскал пластиковую папку. Внутри оказались записи, совсем немного, тетрадь и плохая копия свидетельства о смерти, которую гость уже видел; ее он отложил в сторону. Тетрадь пестрела описаниями и датами, похожа была на дневник, его пролистал с конца, несколько раз зацепился за имя Эдара Локорта; человек, неизвестный ему, но хорошо знакомый писавшему. Очень интимные моменты с ним переживались, решил было, что воспоминания принадлежат Сате, а проверяющие проверяли спустя рукава.

Изменил свое мнение очень быстро, едва начал читать отдельно сложенные листы. Почерк косой, торопливый, много зачеркиваний и подчеркиваний, вдобавок иной, не тот, которым выводили в дневнике.

Гость почувствовал первые шевеления тревожных мурашек, начавшиеся с затылка.

Писавший тоже упомянул Локорта, Ксен Тоуд, ту самую помершую от передозировки подругу, из чего напрашивался вывод, что Сате принадлежали именно эти заметки, а не дневник. Узнал, что никаких препаратов сильнее алкоголя Ксен никогда не принимала, любила бывать в барах и ночных клубах, сопровождал ее Эдар, числившийся в парнях. Упоминания об обследованиях, направлениях к кардиологу. Под фразой «порок сердца» протерлась бумага, столько раз она была подчеркнута.

Так порок сердца или передозировка? И чем занималась эта Сата Мизлейцы помимо уборки Белого града?

Грубый просчет под влиянием момента… Ятхарт Саукар обхватил свой лоб. Рука мелко дрожала. Буквы скакали перед глазами.

Та женщина точно была мертва, с дозировкой он не ошибся, как и с констатацией смерти, но напоследок она смогла сбить с ног основательно.

Об ударе Аса помнила еще до того, как открыла глаза. Лысый шрамированный череп и выразительный взгляд. Протягивание гласных как пение, здоровый кулак как кирпич.

Сволочь, хотелось простонать.

Вместо слов с языка скатилось мычание, попробовала на вкус ощущение ваты, набившейся в рот.

– Проснулась? – раздался негромкий голос, и Аса резко повернула голову, морщась.

При виде Дока облегченно упала обратно на подушку. Сосредоточенный взгляд не переставал сканировать ее, отслеживая малейшее движение, шариковая ручка бесшумно скользила по бумаге.

– Внешне вроде ничего, – сказал он, чуть хмурясь и наклоняясь вперед, тогда как пациентка вжалась в подушку, – но могут остаться головокружение и тошнота. Это пройдет.

– Что…

– Пришлось быстро тебя успокаивать. Полиция была на подходе, поэтому мы тебя забрали. Ты ведь собираешься там работать? – Недоуменный взгляд. Док вздохнул, помассировал затылок. Пояснил: – В полиции. Тогда не нужно тебе начинать знакомство с ними в комнате допросов.

Аса осторожно кивнула и украдкой осмотрелась: довольно просторная комната, бежевые стены с встроенной мебелью, стол рабочий почти на всю стену, столик поменьше, стулья, кресла. Дверь одна, вторая, при виде которой забрезжила слабая надежда на уединение.

– Там душ и туалет, – подтвердил Док, проследив за движением, и отложил свои записи. – Провести?

– Нет, спасибо! – выпалила Аса, вся на взводе от незнакомого места, от догадки, куда ее привезли, от человека, не спускающего с нее глаз. Натянула простыню до самого подбородка и понадеялась, что мандраж он запишет как последствия удара. – Ты здесь живешь?

Желудок сжался, затылок весь вспотел за те секунды, что распрямлялись складки на лбу вроде как знакомого. И незнакомого: он не казался расслабленным, он таким и был – все напряжение и концентрация, которые были его щитом в аудиториях университета, ушли, оставив обычного человека в разномастной домашней одежде, растрепанного и слегка помятого.

– Да, я здесь живу. Вместе с ребятами.

– Ребята – это кто?

Док махнул рукой в сторону двери помассивнее той, что влекла Асу.

– Познакомишься. Позже. После беседы с куратором.

– Куратором, – повторила Аса. – А это кто?

Док почесал щеку. Куратор был куратором, как еще его можно назвать?

– Он вроде декана факультета. Руководитель. Учебная, воспитательная и иногда научная работа в его ведении.

Они тут не просто жили, догадалась Аса, двигаясь понемногу к краю матраца. Спустила ноги на пол, восхитительно прохладное дерево.

– Ты и твои ребята – вы живете в приюте?