Злить хозяина я не рискнула, а потому вырываться не стала, сразу поняв всю бесполезность этой затеи: он сильнее, он быстрее, он в округе в единственном живом экземпляре. Спасения ждать неоткуда. Сразу в голову полезли трупы в морге, куда нас водили на первом курсе обучения. Представив, как меня закатывают на полке в один из холодильных шкафов, я поежилась и поплелась в провал, где должна была быть дверь. Но ее не было.
Дверь оказалась в комнате, куда меня привел Тайрар. Дверь, холодная буржуйка, закопчённый чайник, ручка которого оплавилась, чай в пакетиках и кровать. Вряд ли в том дворце кто-то жил.
Он разделся до трусов. Посмотреть было на что, но все, что лезло в голову – как он применит эту силу ко мне и останется ли что потом, чтобы сложить в морге. Поэтому я разделась раньше, чем он рот открыл, и легла. От холода ли дрожала или от ужаса, но деревянная лежанка ходила ходуном, что Тайрара рассмешило. Он забрался под одеяло, уронил тяжелую руку поперек моей груди. И уснул.
Я лежала, стараясь не хлюпать носом. Смотрела на голые, неровно положенные камни стен и угадывала в них потеки раствора, которые успела заметить, пока недолго горела свеча. Сопли текли вместе со слезами, а я боялась, как бы они не попали на его кожу. Стоило чуть шевельнуться, как моя ладонь оказалась в его руке.
Веский довод. Дальше я валялась совсем как труп, очень тихо. До самого утра, ловя звуки чужого дыхания. Ничей сон мне не доводилось еще охранять с подобным усердием. И лишь когда небо слегка посерело, я рискнула вытащить из его лапы свои пальцы. Подождав, начала медленно двигаться к краю кровати, умирая при каждом шорохе простыни подо мной. На пол стекла, точно вода и, замерев, уставилась на закрытую дверь. Начала молиться, чтобы она оказалась не заперта, к порогу ползла на четвереньках, вещи свои держа под мышкой. Сумка осталась в том баре, вне моей досягаемости, как и телефон, и деньги.
А потом сбежала из дома, пока Тайрар спал. Одевалась быстро и как попало, застегивалась на бегу. В карманах не затерялось даже мелочи на автомат, да и самих телефонных будок не наблюдалось, по пути не попадались даже магазины. Их и не было здесь – стройка замороженная простиралась во все стороны. Возможно, станет поселком лет через сколько там.
Ничего я не узнала, очумела от страха, так что об обыске комнат речи быть не могло – я бежала так, что улица смазалась в сплошное пятно. Утренняя роса смочила землю и она прилипала к подошвам, я скользила по ней, а комья грязи отлетали до самого затылка.
Сейчас при мысли об этом у меня всего лишь сжимается что-то внутри, а тогда я готова была надуть в свои штаны на бегу, чтобы не присаживаться под кустик и убраться от того, кого размечталась развести на информацию, как можно дальше.
На трассе меня и нашел ботаник. Ехал на машине. Я едва ему под колеса не бросилась, он тормозил так, что на асфальте остались черные полосы. И, заглушив двигатель, опустив стекло, посмотрел на меня как на дуру.
Наговорила я тогда уйму всего, а до сути дело так и не дошло. Асама вздохнул слишком демонстративно и приготовился слушать дальше, а мне захотелось его ударить и одновременно обнять за то, что оказался здесь и, очевидно, раздражен мной. Серо-зеленые глаза мельком скользнули по мне, одна из низко посаженных бровей изогнулась; его больше интересовало время на панели, скучающе пальцы постукивали по рулю. Отсутствие интереса к своей персоне очень меня радовало в тот момент.
И лишь когда я попросила довезти меня до города, его лицо прояснилось, словно я заговорила на понятном ему языке. Мотнул головой на соседнее сиденье, после чего мои благодарности заглушил музыкой. А я старалась тогда не пялиться на его профиль и на то, как резко выделяется нижняя челюсть, не уставая себе напоминать, что едва сбежала от прежнего ухажера, что внешний вид этого индюка может оказаться таким же обманчивым.
Ботаник. Его интересовало только, как побыстрее от меня избавиться в городе. Злиться на него невозможно. Так мы начали здороваться при встрече в аудиториях.
Он не вспоминал нашу поездку и не пытался ничего выведать, а я взялась его угощать. Мне не сложно сделать второй бутерброд, а ему, казалось, подкормка не помешала бы. Сначала он ел в одиночестве, на одном из подоконников, утыкаясь в планшет, чуть позже смирился с моим присутствием. А когда без особого желания помог раз, другой с уроками, я посчитала нас почти друзьями.
По сути, ничего-то тот Ив Тайрар мне и не сделал, пальцем не тронул (странно повел себя на самом деле, что же у него за причина была везти меня туда? По нему не скажешь, что боится спать в одиночестве), но в те мгновения, когда мозг метался бестолково, я хотела только одного – сбежать и больше никогда не заниматься такой дурью, как слежка. Не хотелось бы встречаться с ним снова.
Тем не менее это случилось, только в этот раз он лежит на столе, накрытый одноразовой пластиковой пленкой»
2
Из рабочего дневника Упыря, год двадцатый третьего столетия, 03.01.:
«Ближе к рассвету я сажусь на крышу. И смотрю, как постепенно светлеет, сереет небо. Через полчаса оно станет розовым, минута в минуту. А после взойдет солнце. Оно еще слабое, незлое, и я могу рассмотреть тот огромный фонарь.
Пока он разгорается, я пишу. Буквы начинают мутнеть. Чем ярче становится на улице, тем больше слезятся глаза. Фактор сказал не прятаться, а привыкать, и я честно стараюсь. Но сколько бы я ни пытался, выдержать до завтрака, не могу. Если идет дождь, если везде тучи, то еще что-то разбирается внизу, в саду, как в воде картинка, но она есть. При ярком свете слепну»
Из личных записей Упыря, год двадцатый третьего столетия, 03.01.:
«Фактор специально загоняет меня на крышу, это знаю как свое имя. Он меня боится и делает все, чтобы я весь день слепо тыкался в стены, а его не замечал. Ему каждый раз доктор говорит, что солнце убивает мои глаза, и это не исправить никакими тренировками и привыканиями. Но опять я здесь, а люк вниз заперт. И остается только ждать. Ждать. Прикрываться крыльями от раскаленного круга и жариться здесь, как блин на сковородке. Фактор… Милосердный служитель. Надеюсь, что скоро кто-то там сверху, кому ты вечно поклоны бьешь, пошлет тебе избавление от язв, и меня наконец-то оставят в покое»
Шов болел. Времени прошло достаточно, Док уверял, что вскоре все наладится, но он продолжал ныть, тянуть, напоминать о себе и во сне. Болела не только грудь, которую пересекал уродливый красный рубец, но и спина, плечи. С трудом заставлял себя переставлять ноги вниз по ступеням, но все же делал это, потому как стоит только дать себе поблажку, как очень скоро это превратится в привычку, и тогда с кроватью он больше не расстанется. Так говорил куратор Райо́.
Днем практически не спал, изредка проваливался в полудрему и тут же скручивался, ища удобную позу, которых было раз-два и обчелся, – крылья, растущие на спине, радость и проклятье; гладкие, плотные, гибкие перепонки из кожи, натянутые на скелет, вторую пару рук по сути. Как бы плотно их ни укладывал и ни прижимал к телу, но спать приходилось большей частью на животе. Излюбленная поза, которая после операции вдруг стала недоступна. Оставались бока. Проводник как-то поиздевался, что пора брать пример с летучих мышей.
Проводник, этот пацан, один из младших курса, но мнящий себя ядром Белого града, не меньше. Он влился в их состав уже подростком. Наглым и уверенным в том, что его трагедия превосходит по значимости все остальные. Агрессия его с каждым годом росла.
И сейчас, пересекая просторный светлый холл, облицованный деревянными панелями, когда-то новенькими лакированными, теперь же расщепленными и со следами разрушений, и проходя в огромную столовую-кухню-гостиную, занимавшую едва ли не половину нижнего этажа, Упырь не сомневался, что первое приветствие получит от него.
– Опять помираешь? – вопросил младший из кресла. Неизменный длинный ежик темных волос открывал его лоб, не скрывал презрительный и одновременно скучающий взгляд темно-карих глаз. Создавалось впечатление, что его растянули – и лицо, и нос, и все тело, десяти сантиметров не хватило до двух метров. Может, нарастит еще мяса, ведь съестное он поглощал в огромных количествах, умудряясь оставаться при этом полуголодным, но пока он был худым, жилистым и, Упырь был вынужден признать, опасным. Впрочем, как и каждый из них.
На стене находился регулятор освещения и Док машинально прикрутил его на минимум.
– Ты как? – негромко спросил. Упырь кивнул, что все хорошо. Док хотел еще что-то сказать, как его перебил Проводник, успевая глядеть и в телефон, и на бледного сокурсника, пробиравшегося к стулу.
– Твои стенания отвлекают, – выдал еще громче, будто перед этим никто не понял, что мертвец явился. Не переставал с жадностью изучать крылья, прижатые к спине, завидуя немыслимо этому атрибуту и мысленно примеряя их на себя. В глаза же их хозяина, бледно-розовые с яркой кровавой окантовкой, не смотрел. Этот альбинос с кучей побочных мутаций заставлял чувствовать себя посредственностью. Оттого не смущался выводить его из себя. – Что ты спотыкаешься на каждом шагу? Можешь страдать в своей спальне?
