Ник Тарасов – Таксист из Forbes (страница 10)

Вдова. Жена того самого Лёхи, который угорел в гараже.

Внутри Гены — нет, внутри меня — снова поднялась та самая чёрная волна вины. Она была такой плотной, что перехватило дыхание. Тело помнило. Тело знало, что сейчас будет.

— Привет, Оль, — мой голос прозвучал глухо, с хрипотцой.

Пауза. Я слышал, как она дышит в трубку. И фоном — детский плач. Тёма. Сын.

— Ген, ты извини, что дёргаю… — она говорила быстро, сбивчиво, словно оправдывалась за сам факт своего существования. — Просто конец месяца. Тёмке куртку надо, он из старой вырос совсем, рукава по локоть. И за коммуналку…

В её голосе не было требования. Не было претензии. Никакого «ты убил моего мужа, ты мне должен». Только привычка к худшему. Привычка просить и унижаться, потому что другого выхода нет. Она ждала отказа. Она была готова к тому, что я её пошлю.

— Ты переведёшь в этом месяце? — наконец выдавила она. — Хоть сколько-нибудь.

Я скосил глаза на таксометр. За сегодняшний день я накатал грязью около шести тысяч. На карте — двенадцать. Плюс мелочь в носке.

Шестнадцать тысяч.

Гена переводил ей каждый месяц пятнадцать. Полтора года. Как по часам. Несмотря на долги, несмотря на пустой холодильник, несмотря на то, что сам ходил в рваных кроссовках. Пятнадцать тысяч рублей — это была его епитимья. Его плата за то, чтобы спать по ночам (хотя спал он всё равно хреново).

С точки зрения Макса Викторова — это идиотизм. Юридически Гена был чист. Пожарные написали «короткое замыкание», следствие закрыли. Он не был обязан платить ни копейки. Это была чистая благотворительность в ущерб себе. Финансовое самоубийство.

Но рука сама потянулась к кнопке сброса вызова, а губы произнесли совсем другое.

— Переведу, Оль. Как обычно.

— Спасибо, Гена… Спасибо тебе большое. Ты… ты заходи, если что. Чай попьём.

— Увидимся.

Я нажал отбой.

В салоне повисла тишина. Только печка гудела, сражаясь с морозом.

Пятнадцать штук. Это больше, чем у меня сейчас есть свободных денег, если вычесть за аренду машины и бензин. Мне придётся влезть в ту самую «подушку безопасности» из носка.

Я откинулся на подголовник, глядя, как дворники размазывают реагент по стеклу.

Значит, Гена Петров был не просто лузером.

Я всегда делил людей на хищников и корм. На тех, кто берёт, и тех, у кого отнимают. Гена был классическим кормом. Его доили все: жена, банк, государство, обстоятельства.

Но была деталь, которая не вписывалась в эту картину. Совесть.

Этот мужик, у которого не было ничего, кроме прокуренной машины и долгов, каждый месяц отрезал от себя кусок мяса и отдавал его женщине, которую даже не знал толком. Просто потому, что считал себя виноватым.

Виноват ли он был? Реально? Я прокрутил воспоминания о пожаре ещё раз. Старая проводка. Лёха включил обогреватель в удлинитель. Гена знал про удлинитель? Знал. Говорил для обогревателя им не пользоваться? Говорил. Проверил? Нет.

Халатность. Преступная самонадеянность.

Но он не сбежал. Не спрятался. Он платил.

В груди кольнуло. Что-то похожее на уважение. Смешанное с раздражением, конечно — какой дурак платит, когда нет исполнительного листа? — но уважение. Макс Викторов мог купить благотворительный фонд, мог построить больницу, чтобы списать налоги. Но отдать последнее, зная, что завтра самому жрать будет нечего?

— Ну, Геннадий Дмитриевич, — прошептал я. — Удивляешь. Оказывается, под слоем жира и комплексов у тебя был хребет. Кривой и косой, но был.

И теперь этот хребет придётся тащить мне.

Серпухов встретил меня темнотой и снегопадом. Фонари на улице Ворошилова, как обычно, работали через один, создавая атмосферу нуарного детектива категории «Б».

Я нашел место во дворе — чудо для этого времени суток. Втиснулся между сугробом и ржавой «девяткой».

Заглушил мотор.

Тишина навалилась мгновенно. Руки дрожали мелкой, противной дрожью от перенапряжения. Двенадцать часов за рулём. С непривычки (хотя, Генка то как раз был привыкшим) спина просто отваливалась, поясница горела огнём. Шея задеревенела так, что повернуть голову было подвигом.

Я взял телефон, открыл приложение такси.

Итоги смены.

Цифры светились на экране ядовито-зелёным.

Я смотрел на сумму. Стоимость одного стейка в «Гудмане». Хорошего, но не топового.

А теперь — арифметика выживания.

Я мысленно открыл эксель-таблицу в голове.

Бензин — я заправлялся дважды. Минус 2700.

Комиссия агрегатора — эти кровопийцы забирают своё исправно.

Мойка (я заехал сбить грязь перед возвращением, не мог приехать на свинарнике) — 300 рублей. Покупка вонючки и салфеток — ещё двести пятьдесят.

Итого чистыми:

Около две с половиной тысячи рублей.

Курочкиной нужно пятнадцать тысяч.

Две с половиной тысячи рублей.

За двенадцать часов каторги. За нервы, пробки, за риск улететь в кювет, за унизительные взгляды клиентов.

Я рассмеялся.

Смех был сухим и коротким, как кашель туберкулёзника.

— Охренеть бизнес-план, — сказал я в пустоту салона. — Рентабельность уровня «дно».

Макс Викторов даже не наклонился бы за этой купюрой, упади она на ковер в его кабинете. Времени на то, чтобы поднять её, ушло бы больше, чем стоит секунда его работы.

А Гена на эти деньги жил. На них он покупал свои пельмени, пиво и платил за интернет, чтобы тупить в танчики.

Но теперь здесь я.

Я закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному рулю.

Один день. Одна смена.

Я выжил. Я не разбил машину, не убил никого в потоке, даже помог какой-то девчонке не сойти с ума. Я заработал два с половиной косаря.

Это были, пожалуй, самые тяжёлые и самые честные деньги в моей жизни.

— Ладно, — я поднял голову. Взгляд снова стал осмысленным. — Вводные данные получены. Тест-драйв пройден. Нужно что-то менять. Вопрос — что⁈

Я сунул телефон в карман, вытащил ключ зажигания.

Завтра переведу деньги Оле. Вытряхну носок, залезу в минус, но переведу. Слово купца. А потом… потом я придумаю, как превратить эти копейки в миллион.

Глава 5

Выход из квартиры Геннадия Петрова всегда был лотереей, где главным призом становилась возможность не вляпаться в соседский быт. Я повернул замок, толкнул обитую дермантином дверь и шагнул в подъездную реальность.

В нос шибануло хлоркой так, что заслезились глаза. Тамара Ильинична с первого этажа, видимо, решила стерилизовать территорию в ожидании Страшного Суда. Сквозь химический туман пробивался дух варёной картошки, но над всем этим доминировал тяжелый, сизый табачный дым.

Хмелёв курил между этажами. Снова.

Я начал спускаться. Позвоночник Гены привычно сжался, ожидая подвоха, но я расправил плечи усилием воли. И тут меня накрыло.