Ник Тарасов – Таксист из Forbes (страница 11)

Внутри словно лопнула струна. «Радар» включился не картинкой, а физическим ощущением.

Снизу, из клубов дыма, поднималась тугая, горячая волна. Она пахла не табаком, а озоном перед грозой и ржавым железом. Это была Скука. Но не вялая, диванная, а агрессивная скука цепного пса, которого забыли покормить. Ему нужно было движение. Конфликт. Живое мясо, чтобы почувствовать себя живым.

Я сжал зубы. Вот оно, моё доброе утро.

Двор встретил морозной серостью. Взгляд привычно скользнул к парковке. Туда, где у второго столба, под кривым деревом, было «законное» место Гены.

На нём стоял танк.

Огромный, чёрный, убитый жизнью «Toyota Land Cruiser 100». Пороги ржавые, на лобовом трещина, но тем не менее, японская сталь перекрывала кислород моей бедной «Шкоде», жавшейся теперь в сугробе у помойки.

Виталик занял место демонстративно. Криво, по диагонали. Это был не паркинг. Это был плевок. Флаг, воткнутый в чужую территорию.

Я остановился. Во мне боролись два рефлекса. Гена хотел опустить глаза и прошмыгнуть мимо. Макс Викторов хотел вызвать эвакуатор и наблюдать, как этот металлолом увозят на штрафстоянку.

Но эвакуатор во двор не поедет. Значит, придется работать голосом.

Дверь подъезда хлопнула.

Виталик вышел, почесывая пузо под майкой-алкоголичкой. Татуировка «За ВДВ» на плече играла при каждом движении мышц. Он увидел меня, замер на секунду, а потом его лицо расплылось в широкой, глумливой ухмылке.

— О-о, Генок! — пробасил он. Голос густой, с хрипотцой. — А ты чё замер? Потерял чего?

Он шел к машине походкой хозяина жизни, даже не замедляясь.

— Извиняй, брат, — бросил он, проходя мимо. — Место занято. Кто первый встал, того и тапки. Жизнь ведь такая, да?

Внутри меня интерфейс завибрировал тревожным басом. От Виталика фонило предвкушением. Он ждал, что я начну ныть. Ждал моей слабости, чтобы, оттолкнувшись от неё, почувствовать свою силу.

Я не стал ныть.

— Виталя, стой, — сказал я.

Голос прозвучал сухо. Не громко, но с той особой интонацией, которой на совещаниях останавливают пустую болтовню, чтобы объявить о сокращении штата.

Он затормозил. Медленно, словно не веря ушам, развернулся. Его маленькие глазки сузились.

— Чё?

Я подошел ближе. На дистанцию удара, но так, чтобы не выглядеть агрессором. Руки в карманы. Взгляд — в переносицу.

— Ты, я смотрю, машину на газон поставил. И пожарный проезд перекрыл.

Виталик гоготнул.

— И чё? Ментов вызовешь? Стучать побежишь, терпила?

— Зачем ментов? — я чуть поморщился, словно от неприятного запаха. — Это долго. Я просто активировал старую вебку на балконе. Пишет в облако, 24 на 7. И поставил скрипт. Знаешь, такой бот в «Помощнике Москвы»? Фотография уходит автоматом. Штраф за газон для физлица — пять тысяч. За пожарный проезд — ещё смешнее.

Улыбка сползла с лица соседа, сменившись маской тупого непонимания.

— Ты чё лечишь…

— Пять тысяч в день, Виталь, — перебил я, не повышая голоса. — Тридцать дней — сто пятьдесят штук. Но это ладно, деньги — пыль.

Я сделал шаг вперед, понизив голос до доверительного шепота. «Радар» внутри меня взвыл сиреной — я чувствовал, как в Виталике, под слоем самоуверенности, зашевелился холодный и липкий червяк беспокойства.

— Ты же в ЧОПе работаешь, верно? Лицензия охранника, шестой разряд, все дела?

Его бычья шея напряглась.

— Ну?

— А ты знаешь, что при наличии административки, особенно за «мелкое хулиганство» — а порча колес или драка именно так и квалифицируются, — Росгвардия аннулирует лицензию автоматом? База-то единая.

Я смотрел на него скучающим взглядом человека, который знает регламенты лучше, чем таблицу умножения.

— Представь: утром ты крутой охранник, а вечером — сторож на даче без права ношения оружия. И всё из-за парковки. Оно тебе надо, Виталь? Риск-менеджмент у тебя хромает.

Тишина.

Виталик стоял, переваривая. Его лицо начало наливаться дурной кровью. Мой интерфейс дал сбой — ровный гул сменился резким, обжигающим уколом в висок.

Агрессия.

Он не собирался думать. Он собирался бить. Я почувствовал этот импульс — горячую волну, идущую от его плеча к кулаку — за долю секунды до того, как его мышцы сократились.

Его рука метнулась, чтобы схватить меня за грудки.

— Ты чё, сука, пугаешь меня⁈

Благодаря тому, что я почувствовал намерение раньше, чем он начал движение, я успел. Не увернуться — Гена был слишком медленным для этого. Я просто сделал полшага назад и чуть в сторону.

Его пятерня хватанула воздух в сантиметре от моей куртки.

Виталик провалился в инерцию, потерял равновесие на льду и нелепо взмахнул руками, чтобы не упасть.

Я стоял и смотрел на него сверху вниз. Спокойно. Без страха.

— Руки, Виталий, — холодно произнес я. — Статья 6.1.1 КоАП РФ. Побои. Лишение лицензии гарантировано. Камера пишет. Улыбнись.

Он застыл. Тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. От него несло яростью, как жаром от открытой духовки, но этот жар наткнулся на ледяную стену рационального страха. Мой удар по «лицензии» — его единственному источнику дохода и статуса — попал в цель.

— Ты… ты зря так, Петров, — прохрипел он, но в голосе не было стали. Только обида загнанного зверя. — Ходи и оглядывайся.

— Мы договорились? — спросил я, игнорируя угрозу. — Я не шлю штрафы, ты не трогаешь машину. Пакт о ненападении.

Я не стал ждать ответа. Лучшая точка в переговорах — это спина уходящего победителя.

Я развернулся и пошел к подъезду. Спиной я чувствовал его взгляд — тяжелый, сверлящий и ненавидящий. Но он не двинулся с места.

Адреналин наконец догнал меня. Руки Гены мелко дрожали в карманах, сердце колотилось где-то в горле. Тело было в панике, но разум ликовал.

Я зашел в подъезд, прислонился спиной к прохладной стене и выдохнул.

Это была не победа. Это была демонстрация силы. Я показал зубы. И, кажется, он это оценил.

Первый этаж. Запах хлорки уже немного выветрился, уступая место привычной затхлости.

Дверь сто третьей квартиры открылась. На площадку вышла Тамара Ильинична.

Маленькая, сухонькая старушка в выцветшем домашнем халате и стоптанных тапочках. В руках — мусорное ведро. Её седые волосы были аккуратно собраны в пучок на затылке, но пара прядей выбилась, придавая ей вид какой-то беззащитной растрёпанности. Она увидела меня и вздрогнула, поспешно прикрывая дверь за собой.

Но недостаточно быстро.

Из щели донесся жалобный, протяжный скулёж. Звук, полный такой тоски, что даже облупленная краска на стенах, казалось, готова была свернуться от жалости.

— Ой, Гена… Здравствуй, — пробормотала она, опуская глаза.

Её руки, держащие ведро, дрожали. Руки старого медика — тонкая, пергаментная кожа, сквозь которую просвечивала синяя сетка вен, узловатые пальцы, привыкшие держать шприцы и капельницы.

Меня окатило ледяной водой.

«Радар» ударил без предупреждения.

Стыд.

Острый, жгучий стыд. Ей было неловко передо мной, перед соседями, перед всем миром за то, что её собака воет. Она знала, что мешает. Она боялась, что кто-нибудь — тот же Виталик — начнёт стучать в дверь и скандалить.