Ник Тарасов – Таксист из Forbes (страница 12)

Но под стыдом лежал слой чего-то более страшного.

Тоска.

Вязкая, как болотная жижа. Два года назад она похоронила мужа. И этот пёс, Барон, был единственным, что от него осталось. Живой памятник ушедшей жизни. Она любила его и ненавидела себя за то, что не справляется.

И — одиночество. Застоявшееся, как воздух в комнате, которую не проветривали годами. Такое одиночество бывает только у стариков, чьи дети звонят раз в месяц по праздникам, а внуки даже не помнят их имён.

Я застыл на нижней ступеньке, не в силах сделать шаг. Этот коктейль эмоций был слишком концентрированным для утра понедельника.

— Тамара Ильинична, — голос сам сорвался с губ.

Она вжала голову в плечи, ожидая выговора.

— Это Барон плачет?

— Он… он скучает, Геночка, — затараторила она, оправдываясь. — Я же сейчас на смену, и до ночи… А он гулять хочет. Я с ним утром вышла, но у меня колени, понимаешь… Долго не могу. А он молодой еще, ему бегать надо. Вот он и мается. Ты потерпи, он успокоится, как я уйду…

Она говорила, а я видел, как ей больно. Физически больно от собственной беспомощности. Лабрадор — это тридцать килограммов живой энергии. Для неё удержать его на льду — подвиг.

Внутри меня боролись два человека. Макс Викторов, который считал, что каждый должен нести свой чемодан сам, и новый Гена, который, видимо, решил стать местным святым.

— Тамара Ильинична, — перебил я её поток извинений. — Давайте я буду Барона выгуливать.

Она замолчала на полуслове. Ведро звякнуло дужкой.

— Что?

«Интерфейс» выдал пиковую нагрузку. Недоверие. Абсолютное и тотальное. В её мире никто ничего не делал бесплатно. Особенно такой, как Гена — вечно хмурый, безденежный сосед с третьего этажа.

— Пока вы на смене, — пояснил я, чувствуя себя идиотом. — Мне всё равно вечером делать нечего. Приезжаю с работы, телик смотреть тошно. А собака хорошая. Что ей в четырех стенах выть?

В её выцветших глазах цвета старого неба, мелькнуло что-то робкое. Надежда. Хрупкая, как первый росток сквозь асфальт. Она боялась поверить.

— Правда? — прошептала она. — Но он… Гена, он же сильный. Лабрадор. Тянет так, что руки отрывает. Ты справишься?

Я усмехнулся. Вспомнил синюю татуировку на лопатке этого тела.

— Справлюсь, Тамара Ильинична. Я всё-таки бывший моряк. Уж как узлы вязать и канаты травить, помню. Пса то точно удержу. Да и помню его щенком, еще когда муж ваш покойный с ним гулял — поладим.

Она смотрела на меня, и я чувствовал, как её страх отступает. Как этот черный ком тоски внутри неё становится чуть светлее, разбавляемый банальной человеческой благодарностью.

— Спасибо… — выдохнула она, и в уголках глаз собралась влага. — Ключи… ключи запасные у меня есть. Я сейчас вынесу. Господи, Гена, спасибо тебе. Он ведь с ума сходит один.

— Несите ключи, — тихо сказал я, чувствуя неловкость. В прошлой жизни, мне было бы проще купить ей этот подъезд, чем стоять вот так и впитывать её слезы. — И поводок.

Вечером того же дня я стоял у дверей её квартиры.

Смена в такси прошла на удивление ровно. Я заработал пять с половиной, отбил бензин и даже остался в плюсе на пачку пельменей. Виталик, кстати, машину переставил. Не убрал совсем, но сдвинул в сторону, освободив половину моего места. Нейтралитет принят.

Я открыл дверь.

На меня обрушился золотистый ураган.

Барон, огромный лабрадор, едва не сбил меня с ног. Он скулил, вилял хвостом так, что, казалось, сейчас отобьет себе бока, и пытался лизнуть мне руку.

— Тише, тише, зверюга! — я потрепал его по холке. Шерсть была жесткой.

Мы вышли во двор.

Вечерний Серпухов погружался в синюю тьму. Фонари отбрасывали желтые круги на тонкий слой снега. Мороз уже щипал уши, но хоть ветра не было.

Барон тянул поводок, хрипел от восторга, втыкался носом в снег, читая свои собачьи новости. Я шел за ним, намотав брезентовую стропу на руку.

И тут я понял одну вещь.

Тишина.

«Радар» молчал.

На улице были люди. Прошла пара подростков с колонкой. Вдалеке ругались какие-то алкаши. Из окон первого этажа несло чьим-то семейным скандалом. Но я ничего не чувствовал.

Никакого стыда, злости, тоски или раздражения. Никакого чужого эмоционального мусора.

Барон работал как глушилка. Как идеальный экран. Рядом с ним, в радиусе поводка, существовал вакуум.

Я остановился. Пёс тут же сел, глядя на меня преданными карими глазами. Он не транслировал сложных человеческих драм. Он транслировал одну простую истину: «Мы гуляем. Ты здесь. И я здесь. Снег вкусный. Жизнь хорошая».

Это было так чисто и незамысловато, что у меня перехватило дыхание.

Я присел на корточки рядом с ним. Барон тут же ткнулся мокрым носом мне в щеку, шумно выдохнул, обдав паром.

Я положил руку ему на голову, погладив за ухом. Тепло, живое тепло.

Впервые за двое суток в этом чужом, неудобном теле, с чужими долгами и чужим прошлым, я почувствовал покой. Настоящий и глубокий.

В бизнесе мы называем это «хеджированием рисков» или «безопасной гаванью». Место, где можно переждать шторм.

— Значит, мы с тобой теперь напарники, Барон, — тихо сказал я ему. — Ты меня прикрываешь, я тебя выгуливаю. Честная сделка.

Пёс гавкнул — звонко и радостно, на весь двор.

Я поднял голову к небу. Там, за мутной пеленой облаков, наверняка были звезды. Те же самые, что светили над моей яхтой в Индийском океане.

«Ничего, — подумал я, вставая и поправляя шапку. — Прорвемся, Геннадий. У нас теперь есть собака. А это уже больше, чем ничего».

— Пошли, бродяга, — скомандовал я. — И под окнами не ссать, Тамара Ильинична расстроится.

Мы зашагали прочь от подъезда, в темноту парка, два одиночества, нашедшие друг друга в этом холодном мире. И, кажется, это было лучшее завершение дня, которое я мог себе позволить.

Ночной Серпухов обладал своим, особым шармом. Шармом портового города, у которого украли море и корабли, оставив только тоску и ветер, гуляющий в подворотнях.

Мы шли с Бароном по узкой тропинке, протоптанной вдоль теплотрассы. Пёс, счастливый до неприличия, тянул поводок, время от времени фыркая в снег и оставляя на нём желтые автографы. Я шёл следом, засунув руки в карманы тонкой куртки, и пытался согреться злостью. Не получалось.

В голове крутилась простая арифметика.

Два дня назад я был Максимом Викторовым. Мой «завтрак» стоил дороже той девятки у дома. Я мог позвонить мэру Лондона, чтобы пожаловаться на погоду, мог купить любую улыбку или любое «да». Но я был один. Совершенно, стерильно один в своем вакууме из золота и платины. Артур, Маргоша, партнеры — все они были просто дорогими пикселями на моем мониторе. Функциями.

Я посмотрел на виляющий хвост лабрадора.

Сейчас я — Гена. Неудачник с кредитной историей хуже, чем репутация уличной девки. На мне висит долг за сгоревший гараж. У меня нет ни связей, ни ресурсов.

Но бабушка-соседка доверила мне единственное живое существо, которое у неё осталось. Доверила самое дорогое.

И это доверие весило больше, чем контрольный пакет акций «Нордникеля».

Мысль была банальной, слегка пафосной, достойной цитаты в паблике для девочек-подростков. Я поморщился от собственной сентиментальности. Макс Викторов, циничный волк, растаял от того, что ему дали подержать поводок. Смешно.

Но смех застрял в горле. Потому что это было правдой. Там, наверху, мне доверяли только деньги. Здесь мне доверили жизнь. Пусть и собачью.

— Эй, напарник, не тяни, — буркнул я, одергивая Барона, который решил познакомиться с мусорным баком. — Мы не на помойке, мы на променаде. Держи марку.

Он обернулся, глянул на меня своими умными глазами и послушно пошел рядом.

Мы сделали круг почета вокруг квартала. Мимо закрытого ларька с шаурмой, мимо темных окон школы, мимо гаражей, где кто-то варил глушитель, рассыпая снопы искр в ночи. Я дышал этим морозным, загазованным воздухом и чувствовал себя странно живым.

Глава 6

К подъезду подошли через сорок минут. Барон с непривычки набегался. Язык на плече, пар из пасти, хвост работает как метроном.