Ник Тарасов – Таксист из Forbes (страница 9)

— Хорошая песня, — сказал я, не оборачиваясь. Голос звучал спокойно, без заигрывания. Просто констатация факта. — У меня у друга дочь тоже такое слушает.

Пауза. Никто не ответил. Я и не ждал.

— Говорит, что музыка — это единственное место, где ее слышат, — добавил я, глядя на пустую полосу впереди. — Потому что там не надо ничего объяснять.

Фраза повисла в воздухе. Она была легкой, ни к чему не обязывающей. Я не учил их жизни, не лез в душу. Я просто транслировал мысль «третьего лица».

В зеркале я увидел, как рука девочки медленно поднялась к уху. Тонкие, длинные пальцы с обкусанными ногтями сдвинули одну чашку наушника на висок.

Она слегка фыркнула, даже не повернувшись, все так же продолжая сверлить взглядом унылый пейзаж за окном. Но ее левое ухо теперь было открыто. Она слушала.

«Интерфейс» дрогнул. Ледяная стена дала трещину. Тонкую, как волос, но через нее просочилось удивление.

Светлана, заметив это движение дочери, затаила дыхание. Я чувствовал, как ее накрывает паникой смешанной с надеждой. Она боялась сказать глупость, боялась всё испортить.

— Кира… — голос матери дрожал. — А ты… ты тоже так чувствуешь?

Девчонка напряглась. Плечи под балахоном окаменели. Обычно в такой момент она бы надела наушник обратно и прибавила громкость. Я знал это. Я чувствовал этот привычный паттерн поведения — спрятаться, уйти в бункер.

Но она замерла.

— Слышать — это вообще навык такой, — вбросил я, перестраиваясь в правый ряд. — Сложный. Ему учатся. Даже взрослые иногда двоечники в этом предмете.

Я поймал взгляд Светланы в зеркале. В ее глазах стояли слезы. Она поняла. Это был камень в ее огород, но брошенный не чтобы ранить, а чтобы построить мост.

Кира медленно повернула голову. Сначала посмотрела на мой затылок, потом — на мать. Взгляд был колючим и недоверчивым, но в нем появилось что-то еще. Интерес? Ожидание?

Она не ответила. Просто пожала плечами резким движением. Но наушник на место не вернула.

Между ними на заднем сиденье все еще лежала пропасть. Глубокая, вырытая годами непонимания и взаимных обид. Но теперь через эту пропасть была перекинута тонкая ниточка.

«Linkin Park» сменился чем-то более спокойным.

Светлана выдохнула. Осторожно, сантиметр за сантиметром, она подвинулась чуть ближе к центру сиденья. Кира не шевелилась.

Оставшуюся часть пути мы ехали молча. Но «радар» успокоился. Липкая вина матери отступила, уступив место осторожной, хрупкой задумчивости. А горячий шар боли внутри девочки перестал жечь так нестерпимо. Его чуть-чуть остудили. Просто тем, что позволили ему быть.

Я смотрел на дорогу и думал о том, что Макс Викторов, который заключал сделки на сотни миллионов, никогда не чувствовал себя таким… полезным. Странное слово. Забытое.

Мы подъехали к воротам Центра. Мрачное здание за высоким забором.

— Приехали, — сказал я, останавливая машину.

Ворота Центра психического здоровья встретили нас угрюмой серостью. Охранник в будке даже не поднял головы. Я притормозил у самого шлагбаума.

Светлана засуетилась, стягивая с плеча ремень сумки. Её движения были дёргаными, она вытащила кошелёк, торопливо отсчитала купюры.

— Вот, возьмите, — она протянула мне деньги через спинку сиденья.

Я скосил глаза. Две купюры по сотке. Двести рублей сверху счётчика.

Для Гены Петрова это были шальные деньги. Два, а то и три литра бензина. Пачка сигарет или банка энергетика. Или кусок курицы на ужин. Рука старого хозяина тела уже дернулась было, чтобы сцапать добычу — жадный рефлекс, въевшийся в подкорку.

Но я остановил её. Просто не дал пальцам разжаться.

— Не нужно, — сказал я ровно.

Светлана замерла. Её брови поползли вверх, собирая морщинки на лбу. В этом мире, в мире такси «Эконом» и «Комфорт», от чаевых не отказываются. Это нарушение законов пищевой цепочки.

— Берите, — настойчиво повторила она, пытаясь всучить мне бумажки. — За музыку. И вообще…

Я обернулся. Посмотрел ей прямо в глаза. В них всё ещё плескалась та самая вина, но теперь она была разбавлена удивлением.

— Оставьте себе, — я кивнул на ссутулившуюся фигуру Киры, которая уже вышла из машины и пинала носком кеда грязный снег. — Знаете, тут недалеко, на въезде в город, есть кофейня. Купите ей какой-нибудь раф с сиропом. И себе тоже. Посидите. Просто посидите вдвоём, без врачей.

Светлана моргнула. Раз, другой. Она вернула руку к сумке, её пальцы медленно разжались, купюры упали обратно. Она смотрела на меня так, будто я вдруг заговорил на латыни. В её вселенной таксисты были безликой обслугой, мебелью, которая крутит баранку. А мебель не даёт советов по воспитанию и не отказывается от денег.

— Спасибо… — выдохнула она. Не дежурное «спасибо», которым отмахиваются от кассира в «Пятёрочке». Настоящее.

Она вышла из машины. Я видел, как она подошла к дочери, что-то сказала, неуверенно коснулась её локтя. Кира не отдёрнулась. Они пошли к проходной — две фигурки в сером мареве начала московской зимы.

Я включил передачу и покатился прочь.

В груди разливалось странное тепло. Не то распирающее чувство власти, когда ты подписываешь слияние на миллиард. И не адреналиновый приход от удачной игры на бирже. Это было что-то тихое, почти забытое.

Я только что потерял двести рублей. Для моего нынешнего бюджета — катастрофа. Но я чувствовал себя богаче, чем пять минут назад. Я, Максим Викторов, циничный ублюдок, построивший империю на чужих слабостях, вдруг помог кому-то просто так. Словом и интонацией.

— Стареешь, Макс, — хмыкнул я, выруливая на Каширское шоссе. — Или это местная атмосфера на тебя так влияет? Робин Гуд из Серпухова, твою мать.

Обратная дорога превратилась в ад. Столица стояла. Варшавка замерла в гигантской, пульсирующей красными огнями пробке.

Я полз в правом ряду, то и дело дергая рычаг коробки: первая — нейтраль, первая — нейтраль. Левая нога начинала ныть от постоянной работы сцеплением. В «Майбахе» я в такие моменты просто откидывал спинку кресла и закрывал глаза, пока водитель решал проблемы с трафиком. Здесь же я был сам себе водитель, механик и психоаналитик.

Вокруг меня был океан чужих эмоций.

Слева, в чёрном «Крузаке», сидел мужик, от которого волнами накатывала ярость. Густая, с привкусом железа. Он опаздывал, он ненавидел всех вокруг, и ему хотелось кого-нибудь ударить. Я чувствовал, как у него зудят кулаки.

Справа, в маленьком «Матизе», дрожала от страха девочка-студентка. Первый год за рулем, гололёд, фуры жмут. Её паника была колючей, как иголки инея на стекле.

Я поморщился, потирая виски.

Этот «интерфейс»… Он работал странно. В потоке машин сигналы смешивались в грязный шум, от которого начинала болеть голова. Как если бы вы пытались слушать пять радиостанций одновременно. Но стоило остаться с человеком в замкнутом пространстве — как с той Светланой или изменщиком из аэропорта — и сигнал становился чистым.

Я не слышал мыслей. Никакой телепатии, слава богу. Я считывал состояния.

Стыд ощущался как песок на коже — шершаво и горячо.

Страх — как холодный сквозняк в сыром подвале.

Злость — как жар от открытой духовки.

Нежность той женщины к матери была похожа на тёплый плед.

Откуда?

Я барабанил пальцами по рулю, разглядывая грязный бампер впереди ползущей «Газели».

Гена этого не умел. В его памяти не было ничего подобного. Он жил как слепой котёнок, тыкаясь носом в очевидные вещи, не замечая их. Он не чувствовал лжи жены, не чувствовал опасности перед пожаром. Он был глух к миру.

Макс Викторов? Я был хорошим психологом, да. Я умел читать людей по жестам, по микровыражениям лица, по тембру голоса. Но это была аналитика. Работа мозга. А сейчас я чувствовал нутром. Рецепторами, которых у человека быть не должно.

Значит, это не наследство тела и не мой багаж. Это побочный эффект. Перенос сознания что-то сломал — или, наоборот, включил — в настройках.

— Бонус за сложность уровня, — пробормотал я. — Или компенсация за убогую графику и дерьмовый геймплей.

Полезная штука. Но опасная. Если не научиться ставить фильтры, можно сойти с ума от чужого дерьма. Нужно тренироваться. Глушить фон, фокусироваться на цели. Как шумоподавление в наушниках.

Телефон на панели внезапно ожил, вырывая меня из размышлений. Звонок. Номер не из контактов.

Я нажал кнопку ответа, переключая на громкую связь.

— Да?

— Гена? — голос женский. Молодой, но уставший до такой степени, что возраст стирается, оставляя только серую усталость. — Привет. Это Оля. Курочкина.

Курочкина…

В голове щелкнуло, выбрасывая на поверхность файл с воспоминаниями.