Ник Тарасов – Таксист из Forbes 2 (страница 29)

Тележка наполнялась быстро. Крупы, чай, сахар, печенье «Юбилейное», консервы — стандартный набор выживания для пенсионера в деревне. Я брал с запасом. Визит к бабушке каждый раз откладывался, и я не собирался приезжать с пустыми руками.

На парковке, пока я трамбовал пакеты в багажник, телефон привычно звякнул.

Я глянул на экран, не ожидая ничего серьёзного. Но алгоритм агрегатора, видимо, решил подыграть мне.

«Заказ: Серпухов (Школа № 7) — Тула (Проспект Ленина). Тариф: Комфорт. Стоимость: 3100 ₽»

Я усмехнулся. Судьба, похоже, одобряла мои планы навестить Дуби и даже готова была оплатить бензин.

— Принято.

Пассажирка ждала у ворот школы.

Галина Фёдоровна. Так значилось в приложении.

Ей было за шестьдесят. Сухопарая, прямая, как восклицательный знак, женщина в добротном, но старомодном пальто с меховым воротником. Рядом с ней стояли пара коробок, перевязанных шпагатом.

Она не смотрела в телефон, не нетерпеливо топала ногой. Она просто стояла и смотрела на фасад школы, как капитан смотрит на тонущий корабль, который он вынужден покинуть.

Я подъехал и вышел, чтобы помочь с багажом.

Интерфейс включился мягко, без ряби.

Вокруг её головы светилось глубокое, насыщенное сапфировое марево. Печаль. Не истеричная, не чёрная, а именно благородная, глубокая печаль умного человека, который всё понимает, но ничего не может изменить.

Но сквозь этот сапфир пробивался стержень. Холодный, серо-стальной цвет. Упрямство. Или, скорее, достоинство. Она не сдавалась, она просто отступала на заранее подготовленные позиции.

— Добрый день, — я потянулся к коробкам. — Позвольте, я загружу.

Она повернула голову. Взгляд у неё был ясным и слегка оценивающим. Очки в тонкой оправе сидели на носу, как прицел.

— Здравствуйте, — голос оказался на удивление молодым и звонким. Учительский голос, поставленный десятилетиями диктовки у доски. — Будьте любезны. Только осторожнее с коробками, там книги.

Мы погрузились. Салон наполнился запахом морозной свежести и каким-то неуловимым ароматом старой бумаги и духов «Черная магия» — но не резким, а выветрившимся, благородным.

— В Тулу? — уточнил я, выруливая на дорогу.

— К дочери, — коротко ответила она, глядя в окно на удаляющееся здание школы. — И к внукам. Насовсем.

Я почувствовал, как сапфировый фон сгустился.

— Переезд — дело хлопотное, — заметил я нейтрально. — Но внуки — это радость.

Она горько усмехнулась, не отрываясь от окна.

— Радость… Конечно. Только я не планировала становиться профессиональной бабушкой так скоро. Думала, ещё пару лет повоюю. Но у нашего министерства свои планы.

— Оптимизация? — подбросил я слово, которое в последние годы стало синонимом разрушения.

Она резко повернулась ко мне. В глазах вспыхнул огонёк.

— Именно, молодой человек. Оптимизация. Мерзкое, казённое слово. Школу закрывают. Объединяют с гимназией в центре. Здание, видите ли, старое, ремонт нерентабелен. А коллектив… — она махнула рукой в перчатке. — Кого куда. А мне намекнули. Возраст, Галина Фёдоровна. Дорогу молодым, цифровизация, новые стандарты… Вы, мол, заслуженный человек, вот вам грамота и дверь вон там.

— Звучит как рейдерский захват, только в профиль, — заметил я. — Активы сливают, персонал сокращают для улучшения показателей EBITDA.

Она удивлённо приподняла бровь.

— Неожиданная терминология для… водителя. Но суть вы ухватили верно. «Вишнёвый сад» вырубают, чтобы построить дачи. Только теперь вместо дач — отчёты об эффективности.

— Чехов всегда актуален, — кивнул я. — «Вся Россия — наш сад». Только садовники нынче с бензопилами вместо секаторов.

В салоне повисла тишина. Но это была уже другая тишина. Не неловкая пауза между водителем и пассажиром, а тишина оценки. Она сканировала меня. Моя реплика про Чехова и EBITDA разорвала шаблон.

— Вы филолог? — спросил она осторожно.

— Нет. Просто жизнь учила читать между строк. И не только книги, но и финансовые отчёты.

Мы проехали Серпухов и вышли на трассу, когда тишину в салоне, до этого нарушаемую лишь шуршанием шин, снова прорезал голос Галины Фёдоровны.

— Скажите, молодой человек, а вы сами что последнее читали? — вопрос прозвучал не как светская болтовня, а как проверка домашнего задания. Тон строгий, но с едва уловимой ноткой надежды, что я назову хотя бы инструкцию к освежителю воздуха.

Я глянул в зеркало заднего вида. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на мой затылок.

— «Бесов» перечитывал, — ответил я, не задумываясь. — Недавно.

Ее брови, аккуратно подведенные карандашом, поползли вверх, едва не скрывшись под пуховым платком.

— Достоевского? — уточнила она, явно подозревая подвох.

— Федора Михайловича, — подтвердил я. — Там сцена есть… про то, как Верховенский убеждает Ставрогина возглавить движение. Гениальная манипуляция. Психология лидера и толпы описана так, что любой современный учебник по менеджменту можно просто выкинуть.

В салоне повисла пауза. Галина Фёдоровна переваривала услышанное. Таксист, цитирующий Достоевского в контексте корпоративного управления, явно не вписывался в ее картину мира.

— Поразительно… — наконец выдохнула она. В ее ауре начало таять ледяное недоверие, уступая место теплому, золотистому любопытству. — А я вот, знаете ли, сейчас больше перечитываю Чехова. Его «Вишневый сад»… Знаете, там ведь не просто про продажу имения. Это про гибель целой эпохи, про неспособность старого мира адаптироваться к новому и хищному времени. Раневская — она ведь чудесная женщина, добрая, но абсолютно беспомощная перед реальностью. А Лопахин…

— Лопахин не злодей, — вставил я, плавно перестраиваясь в левый ряд для обгона фуры. — Он единственный, кто предлагал реальный бизнес-план. Разбить на участки, сдать в аренду дачникам. Вырубить сад — это больно, да. Но это спасение от банкротства. А они выбрали красивые иллюзии и потеряли всё.

— Именно! — воскликнула она, и я почувствовал, как ее энтузиазм буквально нагревает воздух в машине. — Именно так! Беспечность, прикрытая аристократизмом. Как это похоже на нас нынешних, не находите? Мы держимся за старые методики, за прописи, за чистописание, а мир вокруг требует… дачников. Клиповое мышление, тесты вместо сочинений, фрагментарность восприятия. Дети сейчас не читают, они «сканируют» текст. Им не нужен смысл, им нужен триггер.

Она говорила красиво, чеканя каждое слово. Ее речь лилась сложными конструкциями, с причастными оборотами и идеально расставленными ударениями. Это была музыка русского языка, которую сейчас редко услышишь.

— Но, согласитесь, — продолжил я, сбавляя ход перед камерой, — клиповое мышление — это не деградация, а адаптация. Информации стало слишком много. Если вчитываться в каждое сообщение, как в Толстого, мозг просто сгорит. Дети учатся фильтровать шум.

Галина Фёдоровна вздохнула, поправляя воротник пальто.

— Фильтровать шум… Красиво сказано. Но вместе с шумом они отфильтровывают и душу, молодой человек. Они теряют способность к сопереживанию, к глубокому анализу. Недавно дала десятому классу «Обломова». Спрашиваю: «В чем трагедия Ильи Ильича?» А мне мальчик с первой парты заявляет: «Да никакой трагедии, Галина Фёдоровна. У чувака просто депрессия и прокрастинация, ему к психотерапевту надо и антидепрессанты пропить, а не Штольца слушать».

Я усмехнулся.

— А ведь он прав. С медицинской точки зрения.

— Возможно, — она грустно улыбнулась. — Но литература — это не медицина. Это наука о душе. А душу таблетками не лечат.

Мы проговорили всю дорогу до Тулы. Обсуждали Булгакова, спорили о роли личности в истории на примере «Войны и мира», прошлись по Пелевину. Она оказалась удивительным собеседником — острым, эрудированным, с тем самым стержнем старой интеллигенции, который не гнется под ветрами перемен, а лишь становится тверже.

Мне нравилась эта женщина. В ней была порода. Старая гвардия, которая будет стоять у доски, пока мел не выпадет из рук.

— И что теперь? — спросил я, когда мы уже въехали в Тульскую область. — Вязание и пироги?

— Не знаю, — честно призналась она, и стальной стержень в её ауре чуть дрогнул. — Не умею я без дела. Я сорок лет преподавала литературу и русский язык. Это не работа, это образ жизни. А теперь мне говорят, что я не вписываюсь в формат. Что я динозавр.

— Динозавры вымерли, потому что не адаптировались, — мягко возразил я. — А вы не похожи на того, кто готов вымереть. Галина Фёдоровна, а вы не думали про онлайн?

Она фыркнула.

— Онлайн? Вы смеётесь? Я этот ваш «Зум» во время ковида как страшный сон вспоминаю. Чёрные квадратики вместо лиц, звук прерывается, никто ничего не слушает… Информатик наш, Петенька, мне каждый раз ссылку настраивал, я сама там как слепой котёнок. Нет уж. Это не моё. Живое слово через экран не передашь.

— Ошибаетесь, — я включил поворотник, обгоняя фуру. — Передашь. И ещё как. Вы знаете, какой сейчас голод на нормальных преподавателей? На тех, кто может объяснить, чем причастие отличается от деепричастия, и почему Раскольников не просто «убил бабку».

Я посмотрел на неё через зеркало заднего вида.

— ЕГЭ, Галина Фёдоровна. Спрос бешеный. Родители готовы платить любые деньги, чтобы их чадо набрало баллы. А в школах сейчас натаскивают на тесты, а не учат думать. Ваш, как вы говорите, «динозаврий» подход — это сейчас премиум-сегмент. Эксклюзив.