Ник Тарасов – Таксист из Forbes 2 (страница 30)

— Репетиторство? — слово прозвучало в её устах с сомнением.

— Именно. Но не бегать по квартирам. Есть платформы. «Профи», «Фоксфорд», да куча их. Мой… друг зарабатывает там очень неплохо. Сидит дома, в тепле, пьёт чай и учит детей из Москвы, Питера, да хоть из Лондона.

— Но техника… — она растерянно поправила шарф. — Я же говорю, я на «вы» с этим.

— У вас же внуки есть? К которым едем.

— Есть. Старшему шестнадцать.

— Вот! — я улыбнулся. — Шестнадцать лет — это готовый системный администратор. Поставите ему задачу: «Внучок, настрой бабушке рабочее место». Камеру нормальную, микрофон, программу покажет, куда нажимать. Делов на час. Для него это игра, а для вас — окно в мир.

Она замолчала. Сапфировая печаль начала светлеть, разбавляясь чем-то новым. Интересом.

— Думаете? — тихо спросила она.

— Уверен. Ваша голова, ваши знания — это товар. Не дайте ему пропасть. Спрос огромный, а предложение качественное — дефицит. Вы не старая, Галина Фёдоровна. Вы — классика. А классика всегда в цене.

Мы подъехали к новостройке на проспекте Ленина.

Я, помогая вытаскивать коробки с книгами и увидел, как к машине бежит вихрастый парень-подросток.

— Бабуля! — он подхватил коробку.

— Родька, осторожно, там Блок! — строго крикнула она, но в голосе была теплота.

Когда я уже садился в машину, она подошла к водительскому окну.

— Спасибо вам, Геннадий. За беседу. И за… идею. Может быть, вы и правы. Попробую озадачить Родиона вечером.

— Озадачьте, — кивнул я. — И цену не занижайте. Вы — эксперт.

Она улыбнулась. Впервые за всю поездку. И эта улыбка сделала её моложе лет на десять.

Я проводил её взглядом до подъезда, развернулся и поехал в сторону Дубков. В «кошельке» прибавилось три тысячи, а в карме — ещё один плюсик. Кажется, я начинаю привыкать к роли антикризисного менеджера человеческих душ. И чёрт возьми, мне это нравилось.

Глава 13

Чай в чашках остывал медленно, словно само время в этом доме решило сбавить обороты и перейти на шаг. Старые ходики на стене отмеряли секунды негромким и уютным постукиванием, похожим на биение спокойного сердца.

Зинаида Павловна сидела напротив, подперев щеку сухой ладошкой. Её взгляд, обращенный в прошлое, стал мягким, с него слетела та броня настороженности, которой она встретила меня впервые на крыльце. Сейчас передо мной сидела просто бабушка, которая дорвалась до свободных ушей и возможности поговорить о любимом внуке.

— Ох, и шебутной он в детстве был, Максимка-то, — говорила она, подливая мне заварки. Морщинки у глаз собирались в добрые лучики, а интерфейс подсвечивал её ауру мягким, янтарным светом. Цветом старого мёда, засахарившегося от времени. — Всё лето тут пропадал. Мать в городе, на двух работах разрывалась, а его — ко мне, на парное молоко. А какое там молоко… Ему бы всё бежать куда-то, строить да колотить.

Она кивнула на лавку, на которой я сидел.

— Вон, видишь, ножка кривовата? Это он в десять лет починил. Гвоздь сотку загнал так, что насквозь вылезло, я потом молотком загибала. Дед-то наш помер рано, мужика в доме не было. Отец ихний… — она махнула сухой ладошкой, словно отгоняя назойливую муху, и я увидел в янтарном свечении грязноватый росчерк обиды. — Сбёг, иуда, когда Максимка совсем крохой был. Испугался трудностей, оставил Ирку одну с дитём. А времена-то какие были… Зарплату по полгода задерживали, жили на макаронах да на том, что огород даст.

Я молча сжал чашку. Пальцы Гены, грубые и широкие, казались чужеродными на тонком фарфоре. Я помнил тот гвоздь. И помнил, как гордился тем, что «починил» дедову лавку, чувствуя себя единственным мужчиной в доме.

— Помню, в девяносто восьмом совсем худо стало, — продолжала она, глядя куда-то сквозь занавеску в цветочек. — Пенсию не несут, Ирке на заводе пайками выдают — кастрюли да полотенца. А Максимке в школу, ботинки каши просят. Собрали мы тогда яблоки, антоновку, картошки мешок накопали — и в Тулу, на рынок.

Внутри меня что-то дрогнуло. Ледяная игла кольнула под ребрами.

Я помнил тот день до секунды. Раннее утро, промозглый туман на автостанции. Тяжесть сумок, которые резали ладони до синевы, но я не давал бабушке их нести. «Я сам, ба, я сильный».

— Стоим мы в ряду, — голос её стал тише и глуше. — Холодно, ветер пробирает. А он, воробышек, стоит нахохлившийся, нос красный, куртка на два размера больше — с соседского плеча донашивал. Стыдно ему было, видела я. Пацаны знакомые мимо бегут, смеются, а он глаза прячет, но стоит. Торгует. Каждую копейку в кулаке зажимает. Мы тогда на ботинки заработали. И даже на «Сникерс» ему хватило. Он его пополам разломил — мне половину суёт…

Я опустил глаза, рассматривая чаинки на дне кружки. Тот «Сникерс» был вкуснее всех устриц и фуа-гра, которые я сожрал за последние пятнадцать лет. Именно там, на грязном асфальте тульского рынка, сжимая в руке мокрые, пахнущие медью монеты, я поклялся себе, что больше никогда не буду бедным. Что выгрызу у этого мира всё, что он задолжал моей семье.

— Золотые у него руки были, — вздохнула Зинаида Павловна, возвращаясь в настоящее. — И сердце доброе, хоть и ершистый рос. Всё с речки тащил… «Бабуля, смотри какие!». А там карасик, меньше ладошки, трепыхается. Но гордый! Будто акулу поймал. Я их сначала в муке обваливала, с крупной солью, а потом уже на сковородку.

Атмосфера на кухне была такой густой, такой пронзительно-родной, что моя бдительность, отточенная годами корпоративных войн, дала сбой. Я расслабился. Я был дома.

— В сметане, — вырвалось у меня тихо, почти шепотом. — Вы их в сметане томили, чтоб косточки размякли.

Слова повисли в воздухе, как звук лопнувшей струны.

Зинаида Павловна замерла. Её рука, тянувшаяся к сахарнице, остановилась на полпути. Глаза, только что излучавшие теплый свет воспоминаний, вдруг сфокусировались на мне с пугающей ясностью. Теплая пелена ностальгии спала, обнажая острый, внимательный ум женщины, которую жизнь учила не доверять.

Я мысленно дал себе подзатыльник. Идиот. Помощник, водитель, «правая рука» — да кто угодно, но не человек, знающий вкус того самого ужина тридцатилетней давности. Максим-бизнесмен мог рассказывать про сам факт рыбалки. Но про рецептуру жарки мелких карасей?.. Это интимная деталь. Это код доступа «свой-чужой».

Интерфейс мгновенно среагировал на смену атмосферы.

Вокруг бабушки, поверх мягкого золотистого свечения, резанула острая, холодная вспышка. Цвет полированной стали. Подозрение.

Она смотрела на меня секунду, другую. Взгляд скользнул по моим рукам — мозолистым рукам Гены, лежащим на клеенке с васильками и бережно сжимающих фарфоровую чашку. Потом поднялся к лицу, изучая чужие черты, сломанный нос, незнакомую мимику.

Стальная вспышка медленно погасла, растворившись в серо-голубом тумане задумчивости. Она сама искала мне оправдание. Люди, особенно старые и любящие, мастера самообмана — им проще придумать чудо или совпадение, чем принять пугающую странность.

— Рассказывал, значит… — протянула она медленно, и в голосе её я услышал облегчение. Ей хотелось верить, что внук помнит её стряпню. Что эти мелочи важны для большого, далекого человека. — Надо же. В такой-то жизни своей богатой, по ресторанам ихним… а помнит.

— Помнит, Зинаида Павловна, — подтвердил я, стараясь говорить ровно, не выдавая дрожи в руках. — Он часто про то лето рассказывал. Говорил, что вкуснее тех карасей ничего не ел. И про Тулу рассказывал. Как вы там стояли. Это для него… важная память. Топливо.

Она кивнула, принимая мои слова, и уголки её губ дрогнули в грустной улыбке. Она потянулась к вазочке с вареньем, но тут уютную тишину кухни разорвал звук подъезжающей машины.

Глухой рокот, хруст снега под шинами и визгливый звук тормозов прямо за окном.

Я напрягся.

Враги? Люди Каспаряна?

Бабушка, заметив мою реакцию, лишь махнула рукой и выглянула в окошко, отодвинув герань.

— Тю, распушился! Свои это. Валька приехала. Подруга моя закадычная, из Чехова. Она грозилась на днях нагрянуть, дом свой проведать, да мёда привезти и всё откладывала.

Не успел я выдохнуть, как входная дверь содрогнулась от уверенного стука, а через мгновение в сенях загрохотали сапоги, и в кухню ворвался ураган.

— Зинка! Принимай делегацию! Мы не с пустыми руками, у нас и наливка своя, и пироги! — голос у вошедшей был такой, что с потолка могла посыпаться штукатурка.

В проёме появилась женщина габаритов внушительных, в цветастом платке и пуховике нараспашку. Лицо красное с мороза, глаза хитрые и живые.

А следом за ней вплыло нечто, заставившее мой интерфейс полыхнуть так, будто я без маски на сварку посмотрел.

— Здрасьте, — пропело это нечто.

Девушке — или, скорее, молодой женщине — было лет тридцать пять. В деревне Дубки она смотрелась так же органично, как пальма в тундре. Ярко-розовый пуховик, из-под которого виднелись джинсы в обтяжку, явно на размер меньше необходимого, и сапоги на шпильке, которые чудом не переломали ей ноги на местных сугробах. Лицо густо наштукатурено: тональный крем, стрелки до ушей и помада цвета пожарной машины.

— Ой, Валюша! — всплеснула руками Зинаида Павловна. — Проходите, проходите! А у меня гость!

Она обернулась ко мне, и я увидел в её глазах гордость. Такую, знаете, бабушкину гордость, когда хочется похвастаться перед подругой успешным родственником, пусть даже этот родственник сейчас представлен в виде его «зама».