Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 40)

По этикету, именинник получает подарки. Но когда именинник — брат Императора, а гость — сам Император, нужно показать ответный жест. Жест братской почтительности, но в нашем случае — ещё и отчёт о проделанной работе.

— Что мы ему покажем? — спросил Николай. — Штуцер он уже видел.

— Мы покажем ему следующий шаг.

Я достал лист плотной бумаги, самой лучшей, которая у меня была.

— Мы подарим ему будущее.

За три вечера я, отложив все дела, вычертил схему. Это был не просто рисунок. Это была инженерная поэма.

В центре листа — разрез гальванической батареи. Внизу — схема цепи для меднения. А сбоку, в красивом картуше, корявым почерком пояснение: «Схема устройства гальванического, для защиты стали от ржавчины служащего».

К чертежу прилагался тот самый замок. Мы завернули его в синий бархат и уложили в шкатулку из морёного дуба, которую Ефим отполировал до блеска.

— Готово, — сказал я, сдувая пылинку с листа. — Достойно Академии наук.

Николай подошёл, разглядывая чертёж.

— Здесь должно быть два имени, — тихо сказал он.

— О чём вы?

— В углу. «Исполнили: Великий Князь Николай и Максим фон Шталь». Это честно. Ты чертил, ты придумал батарею.

Я покачал головой, беря перо.

— Нет, Ваше Высочество.

— Максим! — он хлопнул ладонью по столу, да так, что чернильница подпрыгнула. — Хватит игры в прятки! Ты не инструмент! Ты учитель, и наставник. А еще ты напарник! Почему я должен присваивать твой труд? Это бесчестно!

Он смотрел на меня с вызовом. В его глазах стояли слёзы обиды — не за себя, а за эту несправедливость.

Я отложил перо и посмотрел на него долго и серьёзно.

— Потому что Император едет к брату, а не к наёмному механику. Потому что ваш успех — это моя защита. Если вы сияете — я в безопасности. Если я вылезу вперёд — меня сметут.

Я пододвинул лист к нему.

— Вы не присваиваете. Вы — заказчик, вдохновитель и руководитель проекта. Я — главный инженер. В истории должны оставаться имена королей, построивших крепости, а не имена каменщиков. Так устроен мир.

Николай молчал, сжимая кулаки. Он боролся с собой. Ему хотелось справедливости, но он понимал логику выживания.

— Когда ты перестанешь быть инструментом? — спросил он глухо.

— Когда вы станете достаточно сильны, чтобы защитить меня открыто. А пока…

Я вложил перо ему в руку.

— Подписывайте. И давайте повторим третье склонение. Ламздорф наверняка спросит исключения.

Он подписал. Размашисто и демонстративно зло, чуть не порвав бумагу пером.

Ночь перед визитом выдалась душной. Спать не мог никто. Николай метался в своих покоях, повторяя даты правления французских королей. А я сидел в мастерской, при свете огарка свечи.

Передо мной лежал чертёж. Я проверял каждую линию, каждую букву. Ошибки быть не могло. Завтра этот лист ляжет на стол перед человеком, который одним росчерком пера может отправить нас на вершину или в небытие.

Второй шанс произвести первое впечатление не представится. Штуцер открыл дверь. Гальваника должна закрепить успех.

Свеча догорала, оплывая воском на стол. За окном начинал сереть рассвет того дня, который, возможно, определит судьбу всей нашей затеи. Я погасил огонёк пальцами, не чувствуя ожога.

Утро двадцать пятого июня выдалось таким, какое обычно рисуют на лубочных картинках для учебников природоведения: лазурь небес, ни единого облачка и легкий южный ветерок, лениво шевелящий листвой павловских лип. Природа, словно получив высочайший циркуляр из канцелярии небесной, решила обеспечить Романовым идеальные декорации.

Двор гудел с самого рассвета. Лакеи в парадных ливреях носились по дорожкам как наскипидаренные, садовники щипчиками удаляли с газонов несуществующие сорняки, а кухонный флигель источал ароматы, способные свести с ума даже сытого монаха.

Около полудня на главной аллее показалась кавалькада.

Я наблюдал за прибытием из своего наблюдательного пункта — чердачного окна мастерской, прикрывшись пыльной занавеской. Знать, кто именно приехал и в каком составе, было очень желательно для корректировки стратегии.

Александр ехал верхом, держась в седле с той непринужденной грацией, которая отличает прирожденных всадников. Рядом, чуть отстав, двигалась скромная свита. Всего четыре человека.

Первым я узнал Аракчеева. Граф сидел на коне прямо, словно проглотил аршин, и даже издалека казался высеченным из серого гранита. Следом ехали два адъютанта, молодые, подтянутые, с лицами, выражающими готовность умереть или подать платок по первому требованию.

А вот четвертый всадник заставил меня тихо присвистнуть.

Михаил Михайлович Сперанский. В гражданском камзоле, но верхом. Вид у реформатора был задумчивый, словно он прямо в седле переписывал очередной том Свода законов.

Его присутствие здесь было сигналом. Император привез с собой не просто «свиту», а два полюса своей власти: грубую силу в лице Аракчеева и интеллект в лице Сперанского. Это больше напоминало инспекцию, а не семейный визит.

Встреча у парадного крыльца прошла по всем канонам сентиментальной драмы. Александр спешился, поцеловал руку матушке, Марии Федоровне, которая встречала сына на ступенях, сияя, как фарфоровая кукла. Братья — Константин, Николай и Михаил — стояли чуть поодаль, вытянувшись во фрунт.

Я видел как Император подошел к Николаю. Вместо формального кивка или сухого рукопожатия он обнял его. Тепло и крепко, по-братски. Николай расцвел, с его плеч будто упала невидимая плита. В этом жесте не было политики, только искренняя привязанность старшего брата к младшему, которого он, кажется, действительно любил, несмотря на разницу в возрасте и статусе.

— Ну, с Богом, — прошептал я. — Первый акт прошел без сучка и задоринки. Теперь ждем кульминации.

Праздничный обед накрыли в Розовом павильоне. Длинные столы, белоснежные скатерти, хрусталь, сверкающий на солнце так, что больно глазам. Окна павильона были распахнуты, и до нас долетал звон приборов и гул голосов.

Мы сидели в мастерской, как заговорщики в бункере. Кузьма натирал ветошью верстак до такого состояния, что на нем можно было делать хирургические операции. Ефим, перепуганный торжественностью момента, забился в угол и старался лишний раз не отсвечивать. Я же мерил шагами пространство от двери до окна и обратно.

Обед закончился к трем часам. И началось то, чего мы боялись больше всего.

Смотр.

Ламздорф, верный себе, настоял на том, чтобы именинник продемонстрировал Государю свои успехи в науках. Прямо там, в саду, в беседке, превращенной в импровизированный экзаменационный класс.

Я не мог слышать слов, но мне и не нужно было. Я видел лица.

Сначала вперед выступил Федор Павлович Аделунг с томиком Цезаря. Николай взял книгу, открыл наугад. Он читал, слегка хмурясь, видимо, перевод. Аделунг, стоявший рядом и готовый в любой момент подхватить падающее знамя просвещения, вдруг расслабился. Он снял очки, протер их и удовлетворенно кивнул. Видимо, Николай справился с галльскими войнами без потерь.

Затем настал черед фортификации.

Майор Труссон развернул на мраморном столике карту. Александр подошел ближе, заложив руки за спину. Николай взял указку.

Началось самое интересное. Я видел, как Николай чертит что-то в воздухе, потом берет мел и рисует на грифельной доске схему. Александр, до этого стоявший в расслабленной позе наблюдателя, вдруг подался вперед. Он оперся рукой о спинку кресла и внимательно следил за движением мела.

Николай объяснял ему принцип мертвого пространства. Я готов был поклясться, что он сейчас рассказывает про тот самый капонир и перекрестный огонь, который мы разбирали неделю назад. Жесты Николая были уверенными, он не оправдывался — он докладывал.

Аракчеев прищурился, склонив голову набок, как птица, слушающая шорох в траве. Сперанский едва заметно улыбался.

А Ламздорф… Генерал стоял немного в стороне, и на его лице застыла кислая гримаса человека, который откусил лимон, надеясь, что это персик. Он ждал провала, запинок, детского лепета. А вместо этого слышал лекцию по современной тактике. И самое страшное для него — он понимал, откуда ветер дует. Это было не его воспитание. Это была «зараза» из мастерской.

Смотр закончился через сорок минут. Александр что-то сказал Николаю, потрепал его по плечу, и они вдвоем, оставив свиту и учителей в саду, направились в сторону дворцовой библиотеки.

Наступила тишина.

Час. Целый час мы сидели в мастерской, прислушиваясь к каждому шороху. Время текло густым киселем. Я успел перебрать в уме все варианты развития событий, от ссылки в Сибирь до немедленного расстрела.

Вдруг дверь распахнулась.

Николай влетел внутрь, как пушечное ядро. Щеки у него горели румянцем, глаза сверкали лихорадочным блеском.

— Он хочет видеть! — выдохнул он с порога, срывая шейный платок. — Мастерскую! Сейчас!

У меня внутри всё оборвалось и тут же ухнуло куда-то в пятки.

— Когда «сейчас»?

— Они идут! Минут пять, не больше! Брат сказал, что хочет посмотреть, где я… «кую характер». — Николай кивнул, обозначая конец диалога, развернулся и убежал.