Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 42)

Глава 17

Визит Александра сработал как выстрел стартового пистолета на скачках, где ставки были выше, чем жизнь. В Павловск, доселе сонный приют вдовствующей императрицы, вдруг хлынул поток людей в мундирах с золотым шитьем и вицмундирах с чернильными пятнами на манжетах.

Сначала это были адъютанты, присланные «просто поинтересоваться здоровьем». Потом пошла тяжелая артиллерия. Полковники из Департамента, важные чины из Министерства финансов, седовласые генералы, помнящие еще очаковские времена.

Их не интересовала наша мастерская. Для них этот сарай с запахом кислоты и угля был чем-то вроде кунсткамеры — забавно, но грязно. Их интересовал сам «экспонат». Николай.

Александр сделал ход конем. Он не просто похвалил брата приватно. Он допустил утечку. Слух о том, что юный Великий Князь смыслит в баллистике больше иных профессоров, был пущен намеренно. Государь создавал брату репутацию. Он лепил из него фигуру, с которой придется считаться военной и чиновничьей элите.

— Они едут на смотрины, Ваше Высочество, — объяснял я Николаю, поправляя ему воротник перед очередным визитом. — Им плевать на ваши титулы. Им нужно понять: вы пустышка в красивой обертке или с вами можно иметь дело.

Николай кивал, скрывая нервозность за маской ледяной вежливости.

Мы работали в режиме военного времени. Перед каждым важным гостем я проводил разведку через Аграфену Петровну или Фёдора Карловича. Кто едет? Что любит и на чем помешан? Если ехал интендант, мы готовили цифры по экономии металла. Если боевой офицер — говорили о плотности огня и тактике егерей.

Я писал ему шпаргалки. Короткие тезисы, которые он заучивал наизусть, пока Ефим чистил его сапоги.

«Для генерала Н.: упор на надежность кремневого замка в дождь».

«Для статского советника К.: стоимость одного выстрела с учетом логистики свинца».

И это работало.

Николай принимал их в библиотеке или в саду. Он держался уверенно, не тушевался и отвечал четко и по-военному. Я видел, как меняются лица визитеров. Скепсис сменялся удивлением, а удивление — уважением.

Однажды я стал невольным свидетелем разговора Фёдора Карловича с одним полковником из артиллерийских. Они курили на террасе, не подозревая, что я крутился неподалёку.

— Удивительный юноша, — задумчиво произнес полковник, выпуская струю дыма. — Я ожидал увидеть избалованного царедворца, нахватавшегося вершков. А он… Знаете, Фёдор, он мыслит как инженер. Он видит суть механизма, а не красоту парада.

Эта фраза, брошенная вскользь, стала той самой искрой, что подожгла фитиль под бочкой с порохом, на которой сидел Ламздорф.

Генерал услышал. Или ему донесли.

Для любого другого педагога слова «мыслит как инженер» стали бы комплиментом. Для Ламздорфа они прозвучали как пощечина перчаткой по лицу. В его системе координат Романов должен мыслить как государь, как полубог, как символ власти. А инженер — это обслуга. Это те, кто пачкает руки. Если Николай мыслит как инженер, значит, воспитание Ламздорфа провалилось.

Генерал затаился ненадолго, но удар нанес точно и подло.

Он подал прошение о внеочередной ревизии учебных программ. Формулировка была безупречна: «Дабы увлечение механическими забавами не иссушило душу и не отвратило от истинного предназначения, надлежит усилить долю классических дисциплин и Закона Божия».

Он нашел союзника там, где мы были наиболее уязвимы. Он снова решил сделать всё руками Отца Серафима.

Наш добрый законоучитель, человек искренней веры, но старой закалки, давно косился на нашу гальваническую ванну с подозрением. Ему казалось, что мы вторгаемся в божественный промысел, меняя суть вещей. Ламздорфу оставалось лишь слегка подтолкнуть его, нашептать о гордыне ума, и отец Серафим начал читать проповеди о тщетности мирских знаний.

— Они окружают, Макс, — мрачно констатировал Николай, вернувшись с урока закона Божия. — Отец Серафим смотрел на меня так, будто я продал душу за чертеж штуцера. Ламздорф сиял.

Нужно было разрывать кольцо.

Я не мог спорить с генералом о педагогике. И уж тем более не мог спорить с иереем о богословии. Мои аргументы из XXI века здесь бы не котировались.

Нужно было действовать тоньше. Через третьи руки.

Я попросил Николая организовать «случайную» встречу отца Серафима с комендантом нашего полигона, Петром Ивановичем Багратионом, после литургии. Генерал был человеком прямым и набожным.

— Ваше Высочество, попросите коменданта рассказать батюшке не о дальности стрельбы, а о спасенных жизнях.

Встреча состоялась в церковном саду. Я наблюдал издали. Комендант, размахивая руками, горячо что-то объяснял тихому священнику.

— Батюшка, да вы поймите! — долетал до меня его бас. — Француз бьет нашего солдатика с двухсот шагов, а мы ему ответить не можем! Стоят православные как мишени, гибнут зазря! А с этим ружьем мы супостата за версту достанем. Разве ж грех — жизнь христианскую сберечь? Разве Господь хочет, чтобы мы детей своих под пули подставляли беззащитными?

Отец Серафим слушал, теребя крест. Он был добрым человеком, и аргумент о «сбережении воинов Христовых» попал в цель. Он задумался.

На следующем уроке тон проповеди изменился. Священник заговорил о том, что меч тоже может быть орудием Господним, если поднят для защиты Отечества, и что «разумение механики» есть дар, который надлежит употреблять во благо.

Ламздорф снова остался в одиночестве. Его союзник дезертировал, перейдя на сторону здравого смысла. Очередной рапорт генерала вернулся из канцелярии Александра с лаконичной пометкой «К сведению». На чиновничьем языке это означало вежливое «прочитали и выбросили».

Однако победа не принесла спокойствия. Я видел генерала на прогулках. Он не выглядел сломленным. Он напоминал паука, которому порвали паутину. Он замер в углу, перестал суетиться и просто ждал. Ждал, когда муха совершит ошибку.

— Не расслабляйтесь, Николай, — твердил я каждый вечер. — Он только и ждет, что вы поскользнетесь. Тройка по латыни сейчас страшнее, чем плохой порох.

К концу августа установилось хрупкое равновесие. Мы выстроили оборону. Николай учился с яростью обреченного, работал в мастерской с азартом творца и блистал в обществе с холодной вежливостью дипломата. Мы наступали.

Вечерами и до поздней ночи, когда Павловск затихал, наступало наше время. Кузьма и Ефим уходили спать в людскую, оставляя нас вдвоем. Печь остывала, потрескивая углями, а на столе горела единственная свеча.

Это были часы, когда маски сбрасывались. Здесь не было Великого Князя и загадочного механика. Были два усталых человека, пьющих остывший чай и глядящих на пламя.

Именно в эти часы Николай начал задавать вопросы, от которых у Ламздорфа случился бы апоплексический удар. Вопросы не о железе, а о людях.

— Максим, — начал он однажды, крутя в пальцах медный винтик. — Скажи… Ведь машина работает лучше, когда все детали подогнаны и смазаны?

— Безусловно.

— А если… если одна деталь зажата намертво, а другая болтается? Если трение такое, что искры летят?

Я насторожился. Мы вступали на тонкий лед.

— Тогда машина греется и теряет энергию. КПД падает.

— Вот, — Николай поднял глаза. — Я смотрю на наших мужиков. На крепостных. Разве это не трение? Они работают не потому, что хотят сделать лучше, а потому что боятся порки. Половина силы уходит в страх, а не в дело. Разве это… инженерно?

Я отхлебнул чай, чтобы скрыть удивление. Мальчик сам пришел к мысли, над которой бились лучшие умы его времени. И пришел не через гуманизм французских романов, а через механику.

— Вы правы, — сказал я осторожно. — Крепостное право — это конструкция с чудовищным коэффициентом трения. Она работает, пока топливо дешевое. То есть люди. Но если нужен рывок… если нужна сложная работа, как наши штуцеры… раб не справится. Ему все равно. Ему бы день простоять.

— Значит, нужно менять конструкцию? — тихо спросил он.

— Любую машину можно модернизировать. Но резко дергать рычаги нельзя — разнесет маховиком. Менять нужно узлы по очереди.

В другой вечер, когда за окном хлестал дождь, разговор зашел о том, чье имя гремело над Европой. О Бонапарте.

— Почему он всех бьет? — спросил Николай с детской обидой. — У нас генералы не хуже. Солдаты — львы. А он берет столицу за столицей.

— Потому что у него воюет нация, Николай. Под ружьем не рекруты, которых забрили на двадцать пять лет и забыли. Там граждане. Они верят, что дерутся за свою землю и свою свободу. У каждого маршальский жезл в ранце. Это другая мотивация. Другая энергия.

Николай нахмурился, чертя ногтем по столешнице.

— Значит, чтобы победить его, нам нужно не просто нагнать больше людей? Нам нужны… лучшие люди? Те, кто знает, за что умирает?

— Верно, Ваше Высочество. — Я взял уголек и нарисовал на обрезке доски две фигурки. — Один егерь с нашим штуцером. Обученный и сытый. Он стоит десяти мушкетёров, которых палками погнали в строй. Это экономика войны.

— Обученная армия… — медленно говорил он. — Маленькая, но злая. И дорогая.

— Дорогая в подготовке, но дешевая в итоге. Меньше потерь, меньше обозов, быстрее маневр.

Николай схватил свой журнал, который я заставил его вести для записей опытов. Теперь там, между формулами гальваники, появлялись заметки совсем иного толка.

«Экономия крови через точность». «Свобода действия младшего командира как залог инициативы».