Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 41)

Я почувствовал, как кровь отливает от лица, но мозг, привыкший к авралам, включил режим холодной логики.

— Так. Спокойно. Убрать со стола всё лишнее! Тряпки, огрызки еды, грязные тигли — в сундук! Ефим, мети пол, быстро! Кузьма, открой форточки, проветри, тут воняет как в преисподней!

— А что оставить? — Кузьма метался между верстаками, хватая то одно, то другое.

— Только суть! — скомандовал я. — Гальванический элемент — на центр стола. Омедненный замок — рядом на на чистое сукно. Чертежи на стене поправить, чтоб висели ровно. Порядок и чистота! Немецкая точность!

Пять минут превратились в ураган. Мы летали по мастерской, сметая стружку, пряча бутылки с реактивами и расставляя инструменты по ранжиру. Ефим махал метлой так, что пыль стояла столбом, но сквозняк быстро унёс её.

И вот — тишина.

Мы выстроились у верстака. Я по центру, руки по швам. Кузьма справа, пригладив бороду. Ефим у двери, готовый открыть ее и умереть от страха одновременно.

Скрип гравия под сапогами. Один, два, три шага.

Дверь отворилась.

Ефим согнулся в поклоне так низко, что чуть не клюнул носом пол.

Александр вошел первым. Он был один. Без Аракчеева, без Сперанского, без адъютантов. Только Николай, чуть запыхавшийся, скользнул следом за братом и прикрыл дверь.

Этот жест — визит без свиты — сказал мне больше, чем любые слова. Император не хотел официального отчета. Он хотел разговора без лишних ушей и протокольных масок.

Александр остановился на пороге, оглядываясь. Он медленно, не спеша обвел взглядом закопченные стены, печь и полки с инструментами. Это был взгляд хозяина, который проверяет дальний угол своих владений.

Он прошел к верстаку, проводя пальцем в белоснежной перчатке по краю столешницы. Посмотрел на перчатку. Чисто. Кузьма выдохнул так громко, что это прозвучало как паровозный гудок, но Государь сделал вид, что не заметил.

Он подошел к стене с чертежами. Долго рассматривал схему капонира, потом перевел взгляд на карту полигона с отмеченными секторами обстрела.

— Занятно, — произнес он наконец.

Это слово прозвучало совсем иначе, чем-то светское «мило», которое он бросил когда-то в манеже. В этом «занятно» слышался лязг затвора и скрип пера, подписывающего указы.

Николай, видя, что пауза затягивается, шагнул вперед.

— Брат… Ваше Величество, позвольте показать. Вот то, о чем я говорил.

Он подвел Александра к столу, где стояла наша батарея. Я замер, боясь дышать. Если сейчас что-то не сработает, если контакт отойдет…

Николай повторил демонстрацию, которую я показывал ему. Опустил электроды в банку. Вода закипела пузырьками. Он ловко поймал газ в пробирку и поднес лучину.

Хлоп!

Синий огонек вспыхнул и погас.

Александр даже не моргнул, но я заметил, как дрогнули уголки его губ. Он был впечатлен. Но, будучи политиком до мозга костей, он умел держать лицо лучше любого игрока в покер.

— Водород? — спросил он спокойно.

— Так точно, — ответил Николай. — Горит без дыма и копоти. Но сила в другом.

Он взял со стола омедненный замок штуцера и протянул его брату.

— Вот. Это лежало в растворе двенадцать часов. Под током.

Александр снял перчатку. Взял деталь голой рукой. Он вертел ее, подносил к свету, даже поскреб ногтем по краю курка, проверяя прочность покрытия.

— Медь? — спросил он, не глядя на нас.

— Медь, — подтвердил Николай. — Она срослась со сталью. Ее не отбить, не соскоблить. Ржавчина не возьмет.

Николай говорил сбивчиво, путаясь в терминах, называя анод «плюсовым железом», но в его голосе звенела такая страстная убежденность, что мне стало одновременно и горько за его ошибки, и гордо за его веру.

Александр повернулся ко мне. Впервые за все время он смотрел прямо на меня, игнорируя этикет, требующий общения через посредников.

— Это та самая защита от ржавчины? — спросил он. Голос был тихим, но и властным одновременно.

Я выпрямился.

— Да, Ваше Величество. И не только. Технология позволяет покрывать любой металл любым другим. Золотить эфесы, серебрить посуду. И главное — копировать сложные формы с точностью, недоступной руке гравера.

— Копировать? — переспросил он.

— Так точно. Матрицы для печати. Клише для ассигнаций. Формы для отливки пуль. Идентичность тиража.

Александр промолчал. Он снова посмотрел на замок, взвешивая его на ладони, словно не кусок металла, а потенциальную прибыль казны.

В этот момент Николай достал из ящика стола плоский сверток, перевязанный лентой.

— Это… тебе. Подарок.

Александр принял сверток. Развернул.

Там лежал мой чертеж гальванической батареи, краткая пояснительная записка и маленькая, идеально точная медная копия памятной медали в честь коронации, которую мы вырастили накануне.

Император разглядывал чертеж долго. Я видел, как его взгляд скользит по линиям, по надписям. Александр не стал задавать вопросов об авторстве. Он был слишком умен для этого. Ему был важен результат, а не то, чья именно рука держала рейсфедер.

Он аккуратно свернул чертеж и положил его во внутренний карман сюртука. Медаль и замок он оставил в руке.

Повернулся к Николаю.

В мастерской повисла такая тишина, что было слышно, как жужжит муха, бьющаяся о стекло.

— Ты растешь, брат, — сказал Александр. Просто, без пафоса. — Продолжай.

Всего четыре слова. Но я видел, как у Николая подогнулись колени. Он пошатнулся, словно от физического удара, и схватился рукой за край верстака. Лицо его залила такая краска счастья, что на него больно было смотреть. Это признание стоило для него больше, чем все ордена империи вместе взятые.

Александр кивнул ему, развернулся и пошел к выходу. У порога он на секунду замер. Обернулся.

Его взгляд нашел меня. Холодный и проницательный взгляд сфинкса, который знает все тайны, но хранит молчание.

Он едва заметно кивнул мне.

— Вы тоже продолжайте, фон Шталь.

Дверь за ним закрылась.

Мы остались стоять истуканами. Николай медленно сполз по верстаку на пол и сел, обхватив голову руками. Плечи его тряслись — то ли от смеха, то ли от беззвучных рыданий облегчения.

Кузьма перекрестился широким крестом:

— Слава тебе, Господи… Пронесло.

А я смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как по спине течет холодный пот.

«Продолжайте».

Это было не разрешение. Это был приказ. И вместе с тем — приговор к служению на благо Империи. Меня утвердили в должности. Окончательно и бесповоротно.

Я перевел дух и посмотрел на Николая.

— Вставайте, Ваше Высочество, — сказал я, протягивая ему руку. — Праздник кончился. Завтра нам нужно отлить еще сотню пуль. Государь дал добро, а это значит, что работать придется вдвое больше.

Николай поднял на меня сияющие глаза.

— Вдвое? — переспросил он весело. — Нет, Макс. Теперь мы будем работать втрое. Мы сделаем всё, что задумали!

— Для начала давайте перевернем ведро, которое Ефим пролил, — усмехнулся я. — Революции революциями, а сырость в мастерской нам ни к чему.