Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 39)

— Скажу, — кивнул Кузьма. — Всё скажу.

Я подошёл ближе. Потап вытянулся, пытаясь изобразить уставную стойку, но я махнул рукой, пресекая официоз.

— Слушай меня внимательно, мастер, — сказал я, глядя ему в глаза. — Ты теперь там мои глаза и мои руки. Чертежи — это закон. Но бумага — одно, а железо — другое. Главное — нарезы.

Я постучал пальцем по тубусу, который он прижимал к груди.

— Проверяй каждый ствол лично. Не доверяй ни приёмщикам, ни заводским браковщикам. Они привыкли гнать вал. Нам вал не нужен. Если увидишь, что резец дрогнул или металл с каверной — в переплавку. Без жалости. Лучше пятьсот идеальных стволов к сроку, чем пятьсот палок, которые разорвёт в руках у егерей.

— Понял, герр Максим, — он кивнул так, что борода коснулась груди. — Не сумлевайтесь. Душу из них вытрясу, а брак не пропущу. Привезу все пятьсот штук, и каждый будет бить, как ваш первенец. Зуб даю.

В этот момент дверь мастерской скрипнула. На крыльцо вышел Николай. Он был без мундира, в простой рубахе и жилете, наспех наброшенном на плечи.

Потап сорвал шапку с головы, кланяясь в пояс.

Николай сбежал по ступенькам и подошёл к телеге.

— С богом, Потап, — сказал он просто. — Мы на тебя надеемся. Не подведи.

— Ваше Высочество… — просипел он, заливаясь краской до ушей. — Век буду… Не извольте беспокоиться…

Он так и не нашёл слов и попятился к телеге, чуть не споткнувшись о дышло, быстро вскарабкался на облучок и, не оборачиваясь, стегнул лошадей. Телега дёрнулась и со скрипом покатила по дорожке, увозя нашего главного технолога в туман.

Мы остались стоять у ворот.

Мастерская без Потапа сразу как-то осунулась и опустела. Исчезло его тяжелое сопение, ворчание на тупой инструмент, запах махорки и ощущение надёжной стены за спиной. Стало неуютно и тихо.

Кузьма вздохнул, пнул камешек носком сапога и пошёл внутрь. На него теперь ложилась вся тяжесть физической работы, и я видел, как ссутулились его плечи.

— Нам нужны руки, — сказал я Николаю, глядя вслед телеге. — Кузьма надорвётся. Штуцеры мы отдали на завод, но гальванику и опыты никто не отменял.

Николай кивнул.

— Я скажу Фёдору Карловичу. Пусть найдет кого-нибудь из местных.

Фёдор Карлович, наш гений снабжения, сработал оперативно. Уже к обеду он привел пополнение.

— Вот, герр Максим, — управляющий подтолкнул вперёд парня лет двадцати, широкого в плечах, как шкаф, и с лицом, на котором не было ни одной лишней мысли. — Ефим. Из дворцовой кузницы. Силой бог не обидел, а вот с тонкой работой… м-да. Кузнец жаловался, что он подковы гнёт, когда их чистит. Зато исполнительный.

Ефим переминался с ноги на ногу, глядя на меня испуганными глазами телёнка.

— Здравия желаю, барин, — прогудел он басом, от которого задрожали стёкла.

— Не барин, а мастер, — поправил я. — Ладно, Ефим. Правило номер один: ничего не трогать без команды. Правило номер два: если я говорю «стой», ты замираешь, даже если на тебя падает потолок. Понял?

— Так точно, мас…тер.

Первая неделя с Ефимом напоминала дрессировку медведя. Парень был добрым и старательным, но его мозг работал с задержкой, как телеграф на плохой линии. Я потратил три дня только на то, чтобы научить его правильно держать температуру в горне и подавать клещи нужной стороной.

— Не так! — рычал я, когда он в очередной раз пытался сунуть горшок со свинцом в самый центр пламени, где металл мог перегореть. — С краю держи! Жар должен обнимать, а не жрать!

Зато Кузьма неожиданно расцвёл. Появление кого-то, кто стоял ниже его в иерархии знаний, разбудило в нём дремавшего педагога. Он ходил вокруг Ефима гоголем, поучал его, тыкал пальцем и важно объяснял:

— Ты, Ефимка, гляди. Уголь, он живой. Ему дышать надо. А ты засыпаешь его столько, что прежний не успевает прогореть. С чувством нужно.

Пока «молодежь» осваивала азы отлива пуль, я смог переключить фокус на то, ради чего, собственно, и затеял всю эту возню с Потапом.

Гальваника.

Мы с головой ушли в химию.

Моя первая батарея в горшке из-под сметаны была хороша для фокусов, но для серьёзной работы не годилась. Ток падал слишком быстро. Мне нужна была мощь. Стабильная, долгая тяга.

Я собрал новую систему. Шесть керамических банок, соединённых последовательно. Цинк я наплавил из старых типографских форм, медь раскатал в тонкие листы. В качестве пористой перегородки приспособил неглазурованные цветочные горшки, вставленные один в другой.

Когда мы замкнули цепь, искра проскочила такая, что по глазам резануло.

— Зверь, — уважительно сказал Николай, наблюдая за опытами.

— Теперь испытаем зверя в деле.

Мы взяли замок от штуцера — один из запасных. Обезжирили его в щёлочи до скрипа, и я торжественно опустил деталь в ванну с купоросом.

Процесс шёл медленно. Это тебе не гвоздь покрыть. Чтобы получить плотный и рабочий слой меди, который не слезет от удара курка, нужно растить покрытие не спеша. Час за часом.

Мы дежурили посменно. Я следил за уровнем кислоты, Николай менял цинковые электроды, когда они истончались.

Через двенадцать часов я выключил «рубильник».

Когда мы достали замок, мастерская ахнула. Даже Ефим, который вообще ничего не понимал, открыл рот.

Замок был не стальным. Он был словно отлит из красного золота. Ровный, матовый слой меди укрыл каждую деталь, каждую пружинку и винтик. Ни единого пятнышка стали не осталось на съедение ржавчине.

Николай взял тёплую деталь в руки.

— Это… красиво, — прошептал он. — И практично. Максим, брат должен это увидеть. Мы обязаны включить это в доклад.

— В следующий доклад, Ваше Высочество. Нельзя вываливать все козыри сразу. Но готовить почву надо.

Я сел за стол, освободив место от банок, и начал набрасывать структуру второго «пакета». «О применении гальванического тока для сохранения казённого имущества и продления срока службы стрелкового оружия». Звучало сухо, по-бюрократически, но я знал, что за этой сухостью Аракчеев разглядит экономию миллионов.

Жизнь входила в колею, но, как известно, стабильность в России — понятие временное.

За две недели до дня рождения Николая в Павловске начался тихий хаос. Сначала забегали лакеи. Потом садовники начали стричь кусты с такой яростью, будто искали в них французских шпионов. А потом Фёдор Карлович сообщил новость, от которой у всего двора подкосились ноги:

— Сам едет! — выпалил он, врываясь к нам. — Император! Лично! Поздравить брата!

Обычно дни рождения Великих Князей отмечались скромно. Поздравительное письмо, подарок с курьером, обед в узком кругу. Визит самого Александра I Павловича — это был знак. Сигнал. Это была демонстрация особой милости… или особая проверка.

— Он едет смотреть на свои инвестиции, — сказал я Николаю, когда мы остались одни. — Штуцеры пошли в серию. Теперь он хочет убедиться, что не ошибся, поставив на вас.

Николай побледнел.

— Ламздорф уже знает. Он ходит сияющий.

Конечно, он знал. Для генерала это был шанс реванша. Если Николай провалится перед Императором, если заикнётся, покажет невежество в науках — Ламздорф тут же развернёт свои знамёна: «Я же говорил! Механика губит ум!».

И он начал атаку.

Уже на следующий день расписание Николая превратилось в ад. Генерал лично составил список вопросов для «парадного смотра знаний». Латынь, французская литература, всеобщая история, география, закон Божий. Никаких поблажек. Николай должен был отвечать как профессор университета.

— Он хочет меня утопить, — зло бросил Николай, швыряя учебник грамматики на верстак. — Тридцать вопросов по истории! За два дня!

— Спокойно, — я поднял книгу. — Паника — плохой союзник. Ламздорф играет на вашем страхе. Мы сыграем на подготовке.

Вечера в мастерской перестали быть временем творчества. Они превратились в филиал университета. Я гонял его по датам и именам. Мы зубрили спряжения глаголов до хрипоты.

— Цезарь перешёл Рубикон… когда?

— 49 год до нашей эры. Жребий брошен.

— Хорошо. Причины пунических войн?

— Экономическое соперничество Карфагена и Рима за контроль над Средиземноморьем. Сицилия как плацдарм.

Я видел, что он устал. Видел круги под глазами. Но я также видел злость. Хорошую, спортивную злость. Он не собирался дарить Ламздорфу удовольствие видеть его поражение.

Но кроме экзамена, был ещё вопрос подарка.