Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 38)

Я осторожно, по-братски, приобнял его.

— Получилось, Ваше Высочество, — сказал я хрипло, стараясь вернуть голос в норму. — Получилось. Это первый выпуск. Самый важный.

Он отстранился, быстро вытирая глаза рукавом. Улыбнулся — криво, но счастливо.

— Первый выпуск?

— Так точно. Теперь главное — не расслабляться. Впереди еще много ошибок и бессонных ночей. Производство — это вам не один ствол вылизать. Там другие драконы живут.

Дворцовые сплетни в Павловске работали быстрее любого телеграфа. Новость о том, что Великий Князь «изобрел ружье» и получил похвалу от Государя, облетела резиденцию со скоростью лесного пожара.

Уже через час к нам ввалился Фёдор Карлович. В руках он сжимал запыленную бутылку рейнского, которую, по его словам, он «берег для коронации или конца света, смотря что наступит раньше».

— Майн либер! — вопил он с порога, сияя лысиной как начищенным тазом. — Я знал! Я всегда говорил! Гений! Чистый гений!

На его лице читалось такое облегчение, что мне даже стало его жаль. Старый лис поставил на нас свою карьеру, рискуя попасть под каток гнева Ламздорфа, и его ставка сыграла с коэффициентом сто к одному.

— Наливайте, Фёдор Карлович, — усмехнулся я, вытирая руки. — Сегодня можно. Только стаканы у нас не хрустальные, уж простите.

Изменился даже воздух вокруг нас. Лакеи, которые раньше смотрели на меня сквозь пальцы, теперь кланялись так низко, что рисковали разбить лбы о паркет. Конюхи расступались. Повар за ужином прислал мне лично тарелку с пирожками, накрытую салфеткой — знак высочайшего, кухонного расположения.

Я больше не был загадочным проходимцем. Я стал «человеком, который делает вещи». А в России таких людей уважают, даже если не понимают.

На следующий день состоялся акт высокой дипломатии. Ламздорф вызвал Николая.

Я не присутствовал, но Николай пересказал мне всё в лицах.

— Он стоял у окна, как памятник самому себе, — рассказывал Николай, с хрустом надкусывая зеленое яблоко. — Повернулся и говорит таким голосом, будто уксуса выпил: «Поздравляю вас, Николай Павлович. Его Величество, видимо, в хорошем расположении духа, раз оценил ваши… слесарные увлечения столь высоко».

— А вы?

— А я поклонился и ответил: «Благодарю вас, генерал. Ваша строгость и требовательность научили меня упорству, без которого этот успех был бы невозможен. Считаю это и вашей заслугой».

Я поперхнулся чаем.

— Вы так и сказали? «Вашей заслугой»?

— Слово в слово. Ты бы видел его лицо, Макс! Он позеленел. Он ждал, что я буду злорадствовать, а я его поблагодарил. Он теперь не знает, что делать — то ли ругать меня, то ли орден требовать за педагогический талант.

— Браво, — я поднял кружку. — Вы убиваете его вежливостью. Это самое жестокое оружие.

Но главным документом был не рескрипт Александра, а маленькая записка, которую мне передал фельдъегерь тем же вечером. Без печати, сложенная треугольником.

Я развернул её. Почерк был немного угловатый, с сильным нажимом.

«Его Величество доволен. Продолжайте работу. Средства и материалы будут. А.»

Аракчеев.

Две строчки. Но эти две строчки весили больше, чем все поздравления двора. Это был карт-бланш. Всесильный временщик, человек-машина признал нас полезными. Это означало, что теперь любой интендант, который посмеет зажать для нас пуд угля или фунт свинца, рискует отправиться в Сибирь пешком.

Я сжег записку на свече, глядя, как чернеет бумага.

— Потап, — позвал я мастера.

— Ась?

— Собирай вещи. Поедешь в Тулу.

Потап замер, выронив ветошь.

— В Тулу? Зачем, батюшка? Прогоняете?

— Наоборот. Повысили. Пятьсот стволов сами себя не сделают. Ты поедешь туда как представитель заказчика. Будешь моим и Княжеским глазом. Смотреть, чтобы металл брали лучший, чтобы сверловка была точная, и чтобы твой дружок Архипка не вздумал похмеляться на рабочем месте.

Лицо Потапа начало медленно расплываться в улыбке. Он расправил плечи и погладил бороду.

— Эвона как… — протянул он басом. — Это я, значит, Архипке теперь указ? Скажу: от самого Государя с надзором прибыл?

— Именно так и скажешь. И спуску не давай. Если хоть один ствол будет кривой — я с тебя спрошу, а не с заводских.

— Не извольте беспокоиться, герр Максим! — гаркнул он. — Я из них душу вытрясу, а штуцеры будут как игрушечки! Комар носа не подточит!

Следующие два дня мы провели в бумажной работе.

Я писал техническое задание. Подробное и нудное, со всеми допусками и посадками. Толщина стенки ствола, шаг нареза, глубина, чистота обработки. Я рисовал калибры-пробки проходные и непроходные, объясняя Потапу, как ими пользоваться.

— Если пробка «НЕ» лезет — ствол в брак. Жалости не иметь. Нам не нужно пятьсот палок, нам нужно пятьсот снайперских винтовок.

Николай сидел рядом, выписывая официальную подорожную с печатью Артиллерийского департамента, которую нам любезно (или по приказу Аракчеева) прислали пустой, только впиши имя.

— Артиллерийский ученик Потап Свиридов… — проговаривал он, скрипя пером. — Следовать по казенной надобности… Чинить всяческое содействие… Лошадей давать без промедления…

Он посыпал чернила песком и посмотрел на меня.

— Макс, он справится?

— Потап? Он костьми ляжет, но сделает. Для него это дело чести. Он теперь не просто крепостной мастер, он — государственный человек.

Когда телега с Потапом скрылась за поворотом аллеи, увозя его в новую жизнь, я почувствовал странную пустоту. Словно отрезали кусок меня. Но вместе с тем пришло и пьянящее чувство реальности происходящего.

Я остался в мастерской один. Николай убежал на ужин. Кузьма наводил порядок в углу.

Я налил себе стакан рейнского, оставленного Карлом. Вино было теплым и кисловатым, но мне было все равно.

Я сел на табурет, глядя на пустеющий верстак.

Я — стратегический актив. Я больше не «попаданец с псарни». Я — часть механизма Империи. Меня вписали в бюджет, в планы и в будущее.

Это давало защиту. Но это же и пугало.

Пока я даю результат — я нужен. Я безопасен. Александр будет терпеть мою странную биографию и мои непонятные знания. Потому что я приношу пользу.

Но стоит мне оступиться… Стоит остановиться, перестать выдавать чудеса — и система меня пережует. Незаменимых людей нет, есть только временно уникальные ресурсы.

— Не расслабляться, Макс, — прошептал я себе, катая стакан в ладонях. — Ты купил себе время. Не жизнь, а только время.

Я поднял стакан, глядя на пляшущий огонек свечи.

— За тех, кто заплатил за этот банкет, — тихо произнес я.

В памяти всплыло лицо безымянного офицера в подвале. Хруст его шеи. И лицо Серого, который остался в огне.

Если бы я не убил их тогда, если бы не сжег тот дом, я бы сейчас, возможно, висел в петле. Или гнил в Петропавловке. Мой успех построен на их костях. Это была моя цена.

Я залпом выпил вино. Оно обожгло горло, но не согрело душу.

Глава 16

Проводы Потапа вышли скомканными и неожиданно щемящими. Я думал, мы просто пожмём друг другу руки, обменяемся сухими инструкциями и разойдёмся, как два мастера, закончивших вахту. Но раннее утро в Павловске, туманное и сырое, внесло свои коррективы в сценарий.

Телега, запряжённая парой крепких битюгов, уже стояла у ворот мастерской. Потап мялся у колеса. Его огромная фигура в дорожном армяке казалась еще внушительнее, но плечи были опущены, а в глазах плескалась какая-то детская растерянность. Он то поправлял шлею, то проверял сундучок с инструментом, то просто теребил бороду, явно не зная, куда деть свои ручищи.

— Ну, будет тебе, — Кузьма, шмыгнув носом, сунул ему увесистый узелок, от которого пахло сдобой и теплом. — Держи. Агрофена Петровна велела передать. С капустой и с мясом. Чтоб не смел казённые харчи всухомятку грызть, пока до Тулы не доберешься.

Потап принял узелок бережно, как святыню.

— Спаси Христос, — прогудел он. — Кланяйся ей. И скажи, чтоб… ну, это…