Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 37)
— Если солдат не понимает приказа, виноват командир. Значит, плохо объяснил. Или не научил. Ламздорф орет, потому что боится, что его не послушают. Вы тоже боитесь?
Удар достиг цели. Николай дернулся, краска стыда залила шею. Сравнение с Ламздорфом было для него хуже пощечины.
— Я не боюсь, — буркнул он, опуская глаза.
— Тогда не копируйте его. Никогда. Унизить человека легко. Заставить его уважать вас, а не ваши погоны — трудно. Будьте выше этого.
Он промолчал, но я видел, что урок усвоен. В следующий раз, когда лакей ошибся, Николай лишь сжал зубы и процедил ледяным тоном: «Будьте любезны, внимательнее». Это было холодно, но это было достойно.
Дни летели, похожие один на другой, но над всем этим идиллическим пейзажем Павловска нависала одна огромная, грозовая туча.
Молчание Императора.
С момента, как я вышел из каземата, и «номер один» уехал в карете Александра, прошло три месяца. Девяносто дней тишины.
Ни одной депеши. Ни одного вопроса.
Штуцер и простреленная доска словно канули в Лету. Николай пытался наводить справки через Аракчеева, но тот лишь сухо подтвердил: «Предметы находятся в распоряжении Государя». И всё.
Я начал плохо спать. Интуиция айтишника, привыкшего чуять дедлайн и откат релиза, вопила, что что-то идет не так. Молчание Александра могло означать что угодно. Может, он ждет подходящего момента. А может, проект тихо похоронили под сукном, решив, что одна винтовка — это забавно, но перевооружать армию — накладно.
Фёдор Карлович, управляющий, принес слухи из канцелярии.
— Сказывают, герр Максим, что ваш «подарок» передавали на экспертизу, — шепнул он, наливая мне чаю. — В Артиллерийский департамент. К самому Аракчееву и его спецам.
— И что?
— Тишина. Секретно. Даже писари не знают, что там в заключении. Но если бы забраковали — уже бы вернули со скандалом. А раз молчат… значит, думают.
Николай нервничал сильнее меня. Он не привык к этим византийским играм, где решение может вызревать годами.
— Я напишу ему, — заявил он однажды, метаясь по мастерской. — Спрошу прямо! Это же мой брат!
— Стоять, — осадил я его. — Не дергайте тигра за усы. Император думает масштабами империи, а мы лезем к нему со своим сараем. Если начнете давить — покажетесь назойливым просителем. Ждем.
Но ждать, сложа руки, было смертельно опасно.
Я сидел вечером у открытого окна, слушая соловьев, и раскладывал пасьянс из мыслей.
Предположим, штуцер им понравился. Но что они видят? Дорогую игрушку. Ручная работа и подгонка. Сделать одну — можно. Сделать десять — долго, но тоже можно. Сделать сто тысяч для армии — невозможно.
Любой генерал скажет: «Красиво, но где мы возьмем столько мастеров?» И проект зарубят. Не из-за баллистики, а из-за экономики.
Я вспомнил свою формулу выживания: стать незаменимым. Один штуцер не делает меня незаменимым. Я для них — талантливый кустарь.
Мне нужен «второй пакет». Что-то, что ответит на вопрос «как это сделать много и дешево», еще до того, как они этот вопрос зададут.
Мой взгляд упал на стол, где лежала наша идеальная свинцовая пуля. Та самая, отлитая в гальванической матрице.
Конвейер. Стандартизация.
Вот он, мой ответ.
— Потап! — крикнул я, хотя было уже за полночь. — Раздувай горн. Завтра начинаем большую плавку.
Мы должны сделать не одну матрицу. Мы должны сделать батарею матриц. Десяток. И отлить сотню пуль. Идеальных, абсолютно одинаковых близнецов.
Я напишу Александру. Но не письмо с вопросом «ну как там?». Я пришлю ему готовое решение промышленной проблемы.
«Ваше Величество, — мысленно формулировал я строки. — Новый штуцер требует новой пули. Точной. И я знаю, как дать вам миллион таких пуль, не нанимая миллион мастеров».
Это будет прямой заход. Без посредничества Николая. Рискованно? Да. Но в этой партии нужно повышать ставки, иначе нас просто смахнут с доски как пыль.
Я достал чистый лист бумаги. Свеча моргнула, отбрасывая длинную тень от моей руки.
Игра продолжается.
Я возился в мастерской с новой партией гальванических элементов. Дело шло туго. Раствор медного купороса в жару вёл себя непредсказуемо, испаряясь быстрее, чем я успевал доливать воду, а сила тока скакала, как пульс у чахоточного. Я менял цинковые пластины, чертыхался сквозь зубы и вытирал пот, который заливал глаза, делая чертежи расплывчатыми пятнами.
— Кузьма, дай ветошь, — буркнул я, не оборачиваясь. — И воды плесни на голову, иначе закиплю раньше электролита.
Кузьма загремел ведром, но выполнить просьбу не успел.
Грохот удара ногой по двери заставил нас всех подпрыгнуть. Створка с жалобным скрипом врезалась в стену, подняв облако пыли.
На пороге стоял Николай.
Вид у Великого Князя был такой, словно он только что сбежал с поля Ватерлоо, причём бежал пешком и в гору. Мундир расстегнут до середины груди, шейный платок сбился набок, лицо пунцовое, мокрые волосы прилипли ко лбу. Он хватал воздух ртом, согнувшись пополам и уперев руки в колени.
Кузьма выронил ведро. Оно с глухим стуком упала на пол, разлив воду по полу, но мастер даже не ойкнул. Потап вздрогнул и уронил ветошь в бак с водой. Первая мысль у всех была одна и та же: война. Или пожар. Или Император умер.
— Ваше… Высочество… — просипел Потап.
Николай выпрямился, пытаясь что-то сказать, но из горла вылетал только свистящий хрип. Он махнул рукой, тыча пальцем куда-то в сторону дворца, и сделал шаг вперёд, шатаясь.
— Максим… — выдавил он наконец. — Брат… Там… Письмо…
Я в два прыжка оказался рядом, схватил его за плечи, чувствуя, как мелко дрожит его тело под сукном мундира.
— Дыши, — скомандовал я жестко. — Медленно. Вдох, выдох. Что случилось? Кто там?
— Александр… — Николай судорожно глотнул воздух и сунул руку за пазуху. — Штуцеры… Ответ…
Он вытащил смятый, влажный от пота лист плотной бумаги с золотым обрезом. Его руки тряслись так, что бумага шуршала, как сухой лист на ветру.
Я взял письмо. Пальцы сами собой сжались на бумаге. Это была личная записка. Почерк Александра I я узнал бы из тысячи — летящий, с характерными завитками, почерк человека, привыкшего, что его мысли становятся законом, едва коснувшись бумаги.
«Любезному брату моему Николаю…»
Я читал, и буквы прыгали перед глазами. Николай заглядывал мне через плечо, жадно впиваясь взглядом в строки, которые он, видимо, уже выучил наизусть, пока бежал через весь парк.
«…По рассмотрении представленных нам чертежей и записок, а равно и по результатам испытаний, проведенных Артиллерийским департаментом под надзором графа Аракчеева, находим мы систему сию весьма полезной и своевременной…»
Я пропустил обороты вежливости. Глаза искали суть. Резолюцию.
«…Повелеваем начать производство опытной партии нарезных штуцеров новой системы на Тульском Императорском оружейном заводе в количестве пяти сотен единиц для оснащения опытного батальона егерей. Срок исполнения положить до весны будущего года».
И ниже, приписка, от которой у меня перехватило дыхание:
«Твое инженерное дарование, брат мой, и усердие в науках, кои вылились в столь достойный плод, делают честь имени Романовых. Горжусь твоим успехом».
Я опустил лист. В ушах звенела оглушительная тишина, перекрывающая даже гудение мух.
Пятьсот стволов. Опытная партия.
Это был прорыв плотины. Мы сломали стену скепсиса, пробили броню бюрократии и заставили неповоротливую машину империи крутануть шестеренки в нашу сторону.
Я медленно повернулся к Николаю.
Он стоял, глядя на меня широко раскрытыми глазами. В них плескалась такая смесь восторга, облегчения и неверия, что мне стало не по себе. Губы его дрожали. Он закусил нижнюю губу, пытаясь сдержать подступающие слезы, ведь Романовы не плачут, особенно перед слугами, но четырнадцатилетнему мальчишке, который последнее время жил под прессом ожидания, было плевать на этикет.
— Максим… — прошептал он, и голос его сорвался на фальцет. — У нас получилось… Они будут делать… Наши штуцеры…
Он шмыгнул носом, махнул рукой на все приличия и вдруг шагнул ко мне, уткнувшись лбом мне в плечо. Его плечи сотрясались. Он не плакал в голос, но я чувствовал, как напряжение, державшее его месяцами, выходило из него вместе с этой дрожью.
Потап интеллигентно отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает очень интересную березу. Кузьма таращился в пол, теребя край фартука. Великий Князь обнимал «немца» посреди мастерской, перепачкавшись о мой рабочий фартук, и это было настолько вопиющим нарушением протокола, что даже воздух, казалось, замер от неловкости.
А я стоял, чувствуя, как у меня самого в горле встал ком. Царапающий ком. Я, циничный попаданец, человек из будущего, который смотрел на всё это как на квест по выживанию, вдруг ощутил нечто странное. Гордость. Не за себя. За него. За этого пацана, который не сломался.