Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 24)

— Отправляйте, — сказал я. — С самой быстрой почтой. Ламздорф думает, что загнал нас в угол, но он забыл, что в шахматах пешка может стать ферзем, если дойдет до края доски.

Весь следующий день Ламздорф ходил по дворцу гоголем. Я видел его мельком в коридоре — он улыбался. Улыбался! Это зрелище было настолько же редким, насколько и пугающим, словно крокодил решил показать, какие у него замечательные зубы перед тем, как откусить вам ногу. Он был уверен в победе. Он считал, что маминого гневного письма достаточно, чтобы сломать волю Николая и закрыть нашу лавочку.

Наивный прусский солдафон.

Я отправился к Агрофене Петровне. Старая нянька, души не чаявшая в Николае, была нашим самым надежным связным в тылу врага. Я нашел ее в бельевой, где она пересчитывала (и, кажется, втайне крестила) княжеские рубашки.

— Агрофена Петровна, голубушка, — шепнул я, оглядываясь. — Передайте нашему подопечному. Пусть при генерале держит лицо кирпичом. Ни радости, ни страха. Ни-че-го. Тактика «серого камня». Пусть Ламздорф думает, что Николай смирился и ждет приговора. Пусть генерал расслабится.

Старушка хитро прищурилась, ее лицо собралось в понимающую гримасу.

— Уж передам, батюшка Максим, передам. А то ишь, старый хрыч, удумал дитятку изводить. Сделаем в лучшем виде.

Вечером, возвращаясь во флигель, я заметил что-то странное.

У поленницы, аккурат напротив моих окон, отирал кирпичную кладку какой-то тип в ливрее лакея. Он старательно делал вид, что изучает качество дров, но стоило мне появиться, как он тут же растворился в сумерках, словно его и не было.

Я остановился.

Новый игрок. Ламздорф? Вряд ли, тот предпочитает действовать официально, через рапорты и розги. Аракчеев? Скорее всего. Граф не вмешивается, но наблюдает. Его «змеиные глаза» теперь везде.

Я закрыл дверь и спрятал все чертежи последних наработок в тайник. Завтра будет ответ от Марии Федоровны. Завтра станет ясно, чей аргумент весомее: генеральская муштра или тень Петра Великого.

Глава 10

Эйфория от успешного выстрела и молчаливого одобрения Императора выветрилась из моей головы ровно в тот момент, когда я попытался начертить схему гальванической ванны для меднения. Рука замерла над бумагой. Я знал принцип — анод, катод, электролит. Я помнил формулы из университетского курса. Но я понятия не имел, какие именно реактивы доступны аптекарю Виллие прямо сейчас, в 1810 году, а какие появятся в каталогах только лет через тридцать.

Прогрессорство вслепую — это как разминирование бомбы в тёмной комнате. Можно угадать с проводом, а можно устроить большой ба-бах, просто потому что ты решил использовать материал, который местные химики считают философским камнем или ядом.

Я отложил карандаш.

Мне нужен был аудит. Полный, тотальный срез технологического дерева этой эпохи. Я должен знать не то, что будет, а то, что уже есть, но пылится на полках, забытое и недооценённое. Изобретать велосипед — глупо. Изобретать велосипед, который уже изобрели, но назвали «самокатной машиной» и спрятали в чулан — глупо вдвойне.

Ситуация усложнялась тем, что моя «библиотека» ограничивалась парой растрёпанных календарей и молитвенником, который забыл здесь Николай после воскресной службы. Мне нужен был доступ к знаниям. К настоящим, академическим фолиантам.

Но была одна маленькая проблема. Я — никто. Бродяга без паспорта, живущий во флигеле на птичьих правах. Приди я в библиотеку Академии наук на Васильевском острове и попроси подшивку «Основы химии» за прошлый год, меня бы сдали в полицию раньше, чем я успел бы упомянуть Лавуазье.

Оставался только один путь. Через верх.

Николай заглянул в мастерскую после обеда, как обычно после урока французского. Вид у него был заговорщицкий — видимо, всё ещё переживал наш триумф с письмом матушке.

— Ваше Высочество, — начал я, не давая ему переключиться на железки. — У нас проблема. Стратегическая.

Он тут же подобрался, сел на табурет.

— Ламздорф? Опять?

— Нет. Хуже. Моё невежество.

Николай удивлённо моргнул. Услышать такое от человека, который учит его баллистике и механике, было для него разрывом шаблона.

— Я не всеведущ, Николай, — пояснил я, прохаживаясь между верстаками. — Я знаю принципы. Я знаю, как должно работать. Но я не знаю, до чего додумались ваши учёные мужи. Чтобы двигаться дальше — с электричеством, с химией, с металлом — мне нужно прочитать всё, что издано в Европе и России за последние двадцать лет. Иначе я рискую выглядеть идиотом, предлагая государю то, что уже описано в каком-нибудь богом забытом альманахе 1795 года.

Николай задумчиво потёр подбородок, испачканный грифелем.

— Понимаю, — кивнул он. — Нам на физике рассказывают про рычаги Архимеда, а про гальванизм учитель говорит шёпотом, будто это чернокнижие. Журналы приходят, я видел их в кабинете у брата, но они так и остаются лежать у него или сразу оседают в архивах библиотеки.

— Вот именно. Знания гниют в шкафах. Мне нужно туда попасть. В библиотеку Эрмитажа или в личное книгохранилище Александра.

— Тебя не пустят, — сразу отрезал он. — Туда даже флигель-адъютантов пускают по особому списку. А ты… официально ты числишься «механиком при учебной части». Твой потолок — инструкции к станку.

— Значит, нужно повысить мой потолок. Или сменить вывеску.

Я положил перед ним лист бумаги и перо.

— Пишите распоряжение. На имя управляющего. Вам, для углублённого изучения фортификации и инженерного дела, требуется подобрать материалы по химии взрывчатых веществ и свойствам металлов. Срочно. Для составления учебных пособий. А поскольку сами вы заняты учёбой, вы поручаете эту работу своему техническому ассистенту фон Шталю.

Николай хмыкнул, оценив изящество манёвра.

— Фортификация… Под этот предлог можно хоть слона во дворец протащить.

Он быстро набросал текст.

— Держи. Только Карл Иванович будет ворчать. Он ненавидит, когда нарушают порядок выдачи пропусков.

— Переживёт, — усмехнулся я, дуя на чернила. — Порядок — это хорошо, но прогресс, как мы выяснили, важнее.

Герр Карл Иванович встретил меня так, словно я пришёл просить руки его дочери, не имея ни гроша за душой. Он долго вертел в пухлых пальцах бумагу с вензелем Великого Князя, подносил её к свече, проверяя качество гербовой бумаги и сокрушённо качал головой.

— Ох, майн гот, — бормотал он, поправляя парик. — Сначала дрова без очереди, потом выезд без подорожной, теперь допуск в святая святых… Куда мы катимся, герр Максим? Это же Императорская библиотека! Там манускрипты, которые помнят руки Екатерины Великой!

— А теперь они запомнят мои руки, Карл Иванович, — я улыбнулся своей самой обворожительной улыбкой. — Не волнуйтесь, я буду листать их в перчатках, которые вы мне выдадите, — глаз управляющего дернулся, но я продолжил, — и дышать через раз. Наука требует жертв, а в данном случае жертва — всего лишь ваша подпись на пропуске.

Он вздохнул так тяжко, что пламя свечи задрожало, но всё-таки макнул перо в чернильницу.

— Если вы порвёте хоть страницу… Если посадите пятно… Меня сошлют в Вятку. А вас… вас просто четвертуют.

— Договорились. В Вятке, говорят, грибы хорошие.

Получив заветный квиток с гербовой печатью, я почувствовал себя шпионом, который только что украл коды запуска ракет. Путь был открыт.

Зал библиотеки был огромным. Высокие потолки терялись в полумраке, вдоль стен тянулись бесконечные ряды шкафов красного дерева, за стеклянными дверцами которых спали тысячи томов. Здесь было тихо, как в склепе, и только скрип моих сапог по паркету нарушал это величественное безмолвие.

В углу сидел хранитель — сухонький старичок, больше похожий на мумию в сюртуке. Его нос, украшенный пенсне, уткнулся в какой-то каталог.

Я подошёл и молча положил перед ним пропуск.

Старик поднял глаза. Взгляд был мутным и полным подозрения библиотекаря к любому живому существу. Он взял бумагу, поднёс к самому носу, долго изучал, шевеля губами. Потом посмотрел на меня. На мой простой кафтан, на мозолистые руки, на лицо, не обезображенное дворянской бледностью.

— Механик? — проскрипел он. Голос звучал как шорох сухих листьев. — В научный отдел?

— Так точно. По личному распоряжению Его Императорского Высочества.

Он ещё раз глянул на подпись Николая, вздохнул (видимо, это было профессиональное у всех здешних служащих) и указал костлявым пальцем вглубь зала.

— Третий проход, шкафы с литерой «S» и «C». Химия, физика, натуральная история. На полки с философией не лезть. Гравюры руками не трогать. С собой ничего не выносить.

— Слушаюсь.

Я нырнул в этот океан бумаги.

Первые полчаса я просто ходил вдоль стеллажей, читая корешки. Голова кружилась. Здесь было всё. Философские труды Лондонского королевского общества. Мемуары Парижской академии. Немецкие вестники горного дела.

Это была не библиотека. Это была машина времени. В этих книгах содержался весь опыт человечества на текущий момент. И я должен был проглотить его, переварить и использовать.

Я начал с отечественного.

«Опыты с электричеством и светом» Василия Петрова. 1802 год.

Я нашёл этот том на нижней полке, задвинутый за какие-то трактаты по ботанике. Сдул пыль. Открыл.

Вот оно. Чертежи огромной гальванической батареи из 4200 кружков. Описание электрической дуги — того самого «света», который через семьдесят лет назовут «свечой Яблочкова». Петров описал всё: как плавится металл, как горит уголь и как восстанавливаются оксиды.