Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 26)

— Дайте мне что-нибудь железное, — попросил я. — И желательно ненужное.

Николай похлопал по карманам и выудил длинный, кривой гвоздь, который он, похоже, подобрал где-то по дороге просто от скуки. Гвоздь был старый, покрытый рыжими пятнами ржавчины. Идеальный пациент.

— Держи. Этим можно разве что подковы ковырять.

— Подойдет.

Я обмотал шляпку гвоздя проводом, идущим от цинковой пластины батареи (минус, катод). К другому проводу (плюс, анод) прицепил кусок медной пластины. И опустил все это в синий раствор так, чтобы они не касались друг друга.

— А теперь ждем, — сказал я, откидываясь на спинку стула. — Химия не любит суеты.

— И что будет? — Николай нетерпеливо постукивал пальцами по столу. — Опять взорвется?

— Нет. Сейчас невидимые солдаты переносят медь с пластины на твой гвоздь. Молекула за молекулой. Они строят броню.

Мы сидели молча. Тишина мастерской нарушалась только тихим шорохом углей в печи. Николай смотрел на синюю жидкость как загипонотизированный. Двадцать минут тянулись долго. Он порывался вытащить гвоздь раньше, но я бил его по руке (фигурально выражаясь, конечно, бить Великого Князя — чревато).

— Пора, — наконец скомандовал я.

Я потянул за провод. Из синей глубины показался гвоздь.

Николай выхватил его у меня, не дожидаясь, пока я его оботру.

— Горячий? Нет…

Он поднес его к свету окна.

Ржавого, уродливого гвоздя больше не было. На его месте лежал предмет, покрытый ровным, матовым слоем розово-красного металла. Это была чистая медь. Она укрыла ржавчину, заполнила каверны, превратив мусор в подобие ювелирного изделия.

Николай тер гвоздь пальцем. Потом попробовал поскрести ногтем. Потом, осмелев, чиркнул им по краю верстака. Медь блеснула, но не отслоилась. Она сидела намертво, словно гвоздь родился медным.

Он поднял на меня глаза.

— Ты хочешь сказать… — начал он медленно, взвешивая каждое слово. — Что мы можем сделать это с любой сталью?

— С любой, которая проводит ток.

— Замки? — он подался вперед. — Боевые пружины? Спусковые крючки? Петли на лафетах?

— Да, верно.

Он вскочил с табурета и начал мерить шагами мастерскую, сжимая в кулаке медный гвоздь.

— Ржавчина — это чума армии, Макс! Ты не представляешь! После каждого дождя, после каждого перехода — чистить, смазывать, тереть кирпичом! Замки клинит, пружины лопаются от коррозии. А если мы покроем их медью… Они станут вечными!

Он остановился передо мной, дыша тяжело и возбужденно.

— А золото? Можно также покрыть золотом?

— Можно, — кивнул я. — Принцип тот же. Золото сложнее, серебро проще, никель — тоже сложно. Гальваностегия. Мы можем покрыть дешевку слоем благородного металла, и она будет сиять, как корона. Или защитить рабочую деталь так, что ее не возьмет ни болото, ни соль.

Николай посмотрел на гвоздь в своей руке с благоговением.

— Давай покроем замки штуцеров, — выпалил он. — Прямо сейчас. Все три. Чтобы ни одна капля дождя не посмела их тронуть.

Я покачал головой, остужая его пыл.

— Не так быстро, Ваше Высочество. Гвоздь — это просто. Замок — сложный механизм. Там допуски в волос толщиной. Их мастера как-то на глаз делают, что я до сих пор не понимаю как. И если слой меди будет слишком толстым — замок заклинит. Если слишком тонким — он слезет. Нужно подобрать силу тока. Нужно рассчитать время. Раствор капризный, он истощается.

Я показал на глиняный горшок.

— И батарея слабая. Она сдохнет через час работы. Нам нужно больше банок, больше кислоты, больше опыта.

Николай на секунду сник, но тут же расправил плечи. Препятствия его больше не пугали. Они его злили и мотивировали.

— Хорошо, — твердо сказал он. — Мы научимся. Я буду приходить каждый день после службы. Мы подберем этот… ток. Мы сделаем ванну больше. Но мы заставим эту магию работать на нас.

Он спрятал омедненный гвоздь в карман мундира. Бережно, как святыню.

— Я оставлю его себе, — сказал он серьезно, глядя мне в глаза, хлопнув себя по карману.

Он развернулся и вышел из мастерской.

Глава 11

На следующий день, ровно в полдень раздался аккуратный, вежливый, но в тоже время настойчивый стук в дверь

Я отложил медную шину, которую гнул для новой версии батареи, и вытер руки ветошью.

— Открыто!

Дверь отворилась. На пороге стоял человек, которого я здесь совсем не ждал.

Высокий, худощавый, в безупречном камзоле темно-синего цвета. Никаких мундиров, никаких орденов напоказ. Но то, как он держался, говорило яснее любых эполет: перед тобой фигура, которую нельзя игнорировать.

Лицо у него было запоминающееся. Высокий лоб, зачесанные назад волосы с легкой проседью, и глаза… Цепкие глаза, которые мгновенно обежали всю мастерскую, задержавшись на мне, на верстаке с штуцерами и на булькающей гальванической ванне.

— Герр фон Шталь? — голос у него был мягкий, с легкой хрипотцой, типичной для людей, которые много говорят или много курят.

— Он самый, — я шагнул навстречу, невольно выпрямляя спину.

— Позвольте представиться. Михаил Михайлович Сперанский. Статс-секретарь Его Императорского Величества.

У меня внутри что-то екнуло и провалилось в район желудка.

Сперанский. Великий реформатор. Мозг империи. Человек, который написал половину законов этого государства и которого вот-вот сожрут придворные интриганы, отправив в ссылку. Но сейчас, в 1811 году, он был на пике могущества. Правая рука Александра. Его «внешний жесткий диск» и главный системный архитектор.

Если ко мне пришел Аракчеев — жди беды и муштры. Если пришел Сперанский — жди интеллектуального допроса, на котором тебя разберут на атомы, и ты даже не заметишь, как сдал все пароли и явки.

— Честь имею, ваше превосходительство, — я склонил голову, стараясь выглядеть почтительно, но без лакейства. — Чем обязан визиту столь высокой особы в мою скромную обитель сажи и металла?

Сперанский прошел внутрь, оглядываясь с нескрываемым любопытством. Он снял перчатки и положил их на чистый край стола.

— Государь много рассказывал о вас, Максим, — он перешел на «Максим», опуская титулы, что было одновременно и знаком доверия, и способом сократить дистанцию для удара. — О ваших талантах. О вашем… нестандартном подходе к решению инженерных задач. Мне стало любопытно взглянуть на «класс практической механики», о котором так восторженно отзывается Великий Князь Николай Павлович. Вы не возражаете?

— Мастерская в вашем распоряжении.

Он подошел к стене, где висели чертежи. Это были схемы нарезов ствола, которые я рисовал для Потапа. Сперанский достал из кармана жилета лорнет, поднес к глазам.

— Интересно, — пробормотал он. — Семь. Почему именно семь нарезов, Максим? Почему не пять, как у англичан? Или не восемь, как пробовали делать в Туле при Екатерине?

Вопрос ударил точно в цель. Он не спрашивал «красиво ли это». Он спрашивал про математику.

Я подошел ближе.

— Это вопрос баланса, ваше превосходительство. Пять нарезов дают слишком сильную деформацию пули, она теряет энергию на трение. Девять — слишком мелкие, быстро забиваются нагаром, и пуля срывается с резьбы. Семь — это золотая середина. Эмпирический путь.

— Эмпирический? — он повернулся ко мне, и линзы лорнета блеснули. — То есть вы хотите сказать, что выточили сотню стволов с разным шагом и количеством нарезов, отстреляли их все и вывели эту цифру опытным путем? Здесь, в этом сарае? За месяц?

Ловушка захлопнулась. Конечно, я не мог провести такой объем НИОКР в одиночку за пару недель. Это физически невозможно.

Мозг заработал в аварийном режиме.

— Не я один, Михаил Михайлович. Я опирался на опыт прусских оружейников. В Кёнигсберге мы много экспериментировали. Я лишь применил готовые выводы к русскому калибру. Баланс между трением и гироскопической устойчивостью — это не моя находка, это… наследие школы.

Сперанский чуть улыбнулся. Улыбка вышла тонкой, понимающей, как у кота, который загнал мышь в угол, но пока не хочет ее есть, а хочет поиграть.

— Эйлер бы одобрил такой подход, — заметил он, отходя от чертежа. — Но вот что любопытно. Государь показал мне ваши записи. Те самые, где вы упоминаете некоего мсье Минье. Французского теоретика.