Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 27)

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Я навел справки, — продолжил он мягко, беря в руки заготовку пули. — В Академии наук. В переписке с Парижским институтом. Никто не знает теоретика по фамилии Минье. Есть поэт, есть булочник, есть даже один гусар. Но инженера нет. Странно, не находите? Ссылаться на авторитет, которого не существует.

Он смотрел на меня в упор. В его глазах не было угрозы, только чистый, рафинированный интеллект юриста, который поймал свидетеля на несостыковке.

Если я сейчас начну мямлить про ошибку в фамилии, он меня раздавит. Сперанский уважает логику, а не оправдания.

— Мир велик, ваше превосходительство, а академические круги инертны, — сказал я спокойно, глядя ему в глаза. — Мсье Минье — человек… сложной судьбы. Его работы не опубликованы официально. Бонапарт не любит, когда кто-то умнее его артиллеристов. Я читал его рукопись. Она ходила среди студентов в Пруссии. Знаете, как бывает: гениальная идея, записанная на салфетке, кочует из рук в руки, пока автор гниет в безвестности или в тюрьме.

— Рукопись, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — И где же она сейчас?

— Утеряна. Вместе с моим багажом, когда на нашу карету напали разбойники под Ригой. Осталось только то, что я запомнил.

Легенда трещала по швам, но держалась. Сперанский молчал, вертя свинцовую пулю в длинных пальцах.

— Удобно, — наконец сказал он. — Рукописи горят или теряются, а знания остаются. Что ж, допустим. В конце концов, важен результат, а не авторство призрака.

Он положил пулю на место и прошелся вдоль верстака, где стояла гальваническая ванна и новые, еще сухие элементы будущей батареи.

— А это? — он указал на банку с медным купоросом. — Тоже ваш Минье подсказал?

— Нет. Это уже ближе к итальянцам. Гальвани, Вольта.

— А Земмеринг? — вдруг бросил он, не оборачиваясь.

Я замер.

Самуэль Томас Земмеринг. Немецкий анатом и изобретатель. В 1809 году (то есть полтора года назад!) он представил электрохимический телеграф. Это была новость горячая, с пылу с жару. Если Сперанский об этом знает, значит, он читает европейскую периодику в оригинале и следит за новинками пристальнее, чем вся Академия наук вместе взятая.

Это была проверка. Проверка на глубину. На то, насколько я «в теме» своего времени.

Если я скажу «не знаю», я буду выглядеть профаном.

— Земмеринг… — я сделал вид, что вспоминаю. — Да, слышал. Мюнхенская академия? Он, кажется, предлагал использовать пузырьки газа для передачи сигналов?

Сперанский резко обернулся. В его глазах мелькнуло удивление.

— Верно! Пузырьки водорода в трубках с водой. Каждая трубка соответствует букве. Громоздко, не правда ли? Тридцать пять проводов.

— Абсолютно непрактично, Михаил Михайлович, — подхватил я, чувствуя твердую почву под ногами. — Тянуть жгут толщиной с руку ради того, чтобы передать «привет»? Это тупик. Слишком дорого. Слишком сложно. Пока мы не найдем способ передавать сигнал по одному проводу, или хотя бы по двум — телеграф останется игрушкой для кабинетов.

Сперанский смотрел на меня долго, изучающе. Он явно не ожидал такого трезвого анализа от «самоучки».

— По двум проводам… — задумчиво произнес он. — Вы полагаете, это возможно?

— Теоретически — да. Если использовать не химию, а магнетизм. Эрстед… — я прикусил язык. Ганс Христиан Эрстед откроет магнитное действие тока только через десять лет, в 1820-м. Стоп, Макс. Не гони. — Я хотел сказать, если использовать свойства тока отклонять… скажем, легкие предметы. Но до этого еще далеко. Очень далеко.

Сперанский кивнул. Кажется, этот ответ его удовлетворил. Или, по крайней мере, вписался в его картину мира.

Он взял со стола свои перчатки.

— Вы необычный человек, герр фон Шталь, — произнес он тихо, глядя на меня в упор. — Ваши знания… они удивительно фрагментарны. В одних вопросах вы плаваете, как студент первокурсник, в других — рассуждаете с глубиной, доступной лишь маститым академикам. И эта глубина порой пугает. Она несоразмерна вашей… официальной биографии подмастерья.

У меня пересохло в горле. Сперанский был опасен. Он видел нестыковки не как полицейский, ищущий улики, а как философ, ищущий истину.

— Жизнь учит не по учебникам, ваше превосходительство. Иногда нужда заставляет докапываться до сути вещей быстрее, чем лекции в университете.

Он усмехнулся.

— Возможно. А возможно, вы просто очень хороший актер. Впрочем, это не мое дело. Пока ваши таланты служат Государю — я ваш союзник. Но помните, Максим: в России умных любят, но опасаются. А тех, кто умнее, чем положено по чину — опасаются вдвойне.

Он надел перчатки, одернул манжеты сюртука.

— Берегите Великого Князя. И берегите свои… рукописи. Вторую потерю багажа история может и не простить.

Он развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. В мастерской снова воцарилась тишина, нарушаемая только шипением пузырьков водорода в пробной банке.

Я рухнул на табурет, чувствуя, как дрожат колени.

Фух.

Это было страшнее, чем допрос в каземате. Там меня могли просто убить. Здесь меня могли разоблачить интеллектуально, вывернуть наизнанку всю мою легенду одним логическим парадоксом.

Сперанский понял, что я вру. Про Минье, про Кёнигсберга, про «случайные» знания. Но он, как истинный прагматик, решил не копать дальше. Пока.

Вторую половину марта Петербург встретил так, как умеет только он: серой, липкой жижей под ногами. Талая вода капала с крыш Зимнего, смывая вековую пыль.

Николай изменился.

Это произошло не за один день. Не было вспышки молнии или торжественной музыки. Просто однажды утром, наблюдая, как он входит в мастерскую, я поймал себя на мысли, что передо мной больше не тот сутулый подросток с глазами побитой собаки.

Его плечи раздались. Мундир, который висел на нем, как на вешалке, когда я увидел его впервые, теперь сидел плотно, натягиваясь на спине при каждом резком движении. Исчезла эта вечная мальчишеская угловатость, дерганость, желание стать меньше и незаметнее. Походка стала увереннее. Он перестал шаркать. Теперь он впечатывал каблуки в пол, словно проверяя его на прочность.

Физические нагрузки делали свое дело. Лейб-гвардия не жалела Великих Князей. Утро начиналось с манежа, где лошади вышибали дух не хуже, чем сержанты на плацу, а заканчивалось фехтованием до свинцовой тяжести в запястьях.

— Сегодня ротный опять гонял нас до седьмого пота, — сказал Николай, стягивая мокрые от снега перчатки и бросая их на верстак. — Отрабатывали перестроение в каре под атакой кавалерии. Миша чуть не упал, запутался в шпорах.

Он подошел к баку с водой, зачерпнул ковшом, жадно выпил. Вода текла по подбородку, капала на воротник, но он даже не поморщился.

— И как успехи? — спросил я, не отрываясь от очередного чертежа.

— Офицеры говорят — сносно. Но я видел, как они переглядывались.

— И о чем говорят их взгляды?

Николай вытер губы тыльной стороной ладони.

— Они удивлены. Я слышал, как полковник Бистром шепнул адъютанту: «Великий Князь видит поле. Не просто слушает команды, а видит.»

Я усмехнулся. Еще бы он не видел. После наших ночных посиделок с оловянными солдатиками и разбором битвы при Аустерлице любой плац покажется детской песочницей. Николай научился смотреть на строй не как на красивую картинку, а как на механизм с углами обстрела, зонами поражения и мертвыми зонами.

— Это хорошо, — кивнул я. — Пусть удивляются. Удивленный противник — наполовину побежденный противник.

— Но они не просто удивляются, Макс. Они спрашивают.

Я поднял голову. Вот это уже интереснее.

— Кто спрашивает?

— Наш ротный командир. Вчера, после развода караулов, подошел к Карлу Ивановичу. Вроде как невзначай, про дрова спросить. А сам все выспрашивал: кто это у Великого Князя новый учитель фортификации? Откуда такие познания в баллистике? Почему тактическая грамотность вдруг выросла, как гриб после дождя?

— И что ответил наш доблестный Карл?

— Что он всего лишь управляет хозяйством и в науки не лезет. Но намекнул, что мы занимаемся самостоятельно, «по заветам Петра Великого».

Я хмыкнул. Карл Иванович — гений дипломатии и уклончивых ответов. Если бы он был министром иностранных дел, мы бы никогда ни с кем не воевали, но и мира бы не подписывали — просто бесконечно согласовывали бы формулировки.

— Ламздорф знает? — спросил я.

— Конечно знает. Ему докладывают о каждом моем чихе. И это его бесит.

Николай подошел к столу, где лежала карта окрестностей Гатчины, которую мы использовали как учебный полигон.

— Он теперь требует ежедневный рапорт, — сказал он, поморщившись. — Куда пошел, с кем говорил, сколько времени провел в «инженерном классе». Каждая минута должна быть учтена. «Порядок — основа монархии», — передразнил он скрипучий голос генерала.

— Пусть требует, — отмахнулся я. — Бумага все стерпит. Будешь писать ему такие красивые отчеты, что он зачитается и забудет проверить, чем мы занимались на самом деле. Назовем наши посиделки… скажем, «Практические занятия по прикладной механике и теории осадного дела». Звучит солидно и скучно. Идеально для бюрократа.

Николай улыбнулся.