Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 23)

Гальванопластика.

Я представил лицо Аракчеева, когда я покажу ему ржавый гвоздь, покрытый идеальным слоем сияющей меди. «Ваше сиятельство, это защита от коррозии. Ваши пушки и замки ружей больше не будут гнить под дождем».

А потом… потом можно скопировать медаль. Или клише для печати ассигнаций. О, это уже государственная безопасность. Это они поймут.

Но начать надо с чего-то яркого. Для Николая. Ему четырнадцать, ему нужно чудо.

Электролиз воды.

Две пробирки, перевернутые в ванночку. Пузырьки газа. Один газ вспыхивает, другой заставляет лучину гореть ярче. Водород и кислород. Разложение основы жизни на составные части силой невидимого флюида. Это красиво и это похоже на магию, но объясняется наукой.

Я быстро зарисовал схему электролизера.

1. Стаканы стеклянные (с кухни).

2. Проволока медная (у нас навалом).

3. Угольные стержни (из художественного класса или просто прокаленные палочки).

В перспективе — телеграф. Шиллинг свой аппарат сделает только в 30-х годах. Если я сейчас протяну провод из мастерской в покои Николая и заставлю звенеть колокольчик нажатием кнопки… Нет. Погоди, Макс. Не гони лошадей. Телеграф — это связь. Связь — это контроль. Если я дам им мгновенную связь сейчас, они используют ее, чтобы быстрее подавлять бунты и контролировать инакомыслие. К этому нужно подводить аккуратно.

Сначала — химия. Гальваника. Меднение.

Это понятно. Это «железно». Это можно потрогать пальцем.

Я написал список покупок для Карла Ивановича, чувствуя, как усталость наваливается на плечи бетонной плитой.

Голова сама собой клонилась к столешнице. Жесткое дерево верстака показалось мягче пуховой подушки.

Проснулся я от того, что стало жарко. И темно.

Попытался поднять голову — шея затекла так, что хрустнула, кажется, на весь Петербург. Щека прилипла к рукаву. Я разлепил глаза.

Надо мной нависал потолок мастерской, но почему-то он был шерстяным и пах овчиной.

Я пошевелился и понял, что накрыт огромным, тяжелым тулупом. Кузьма. Заботливая душа. Укрыл меня, чтоб не замерз, пока я пускал слюни на чертежи великого будущего.

Снаружи уже серело утро. Сквозь щели в ставнях пробивались пыльные лучи света, в которых танцевала мошкара. Где-то во дворе заливался лаем пес, скрипели колеса телеги. Жизнь в Зимнем дворце шла своим чередом, не подозревая, что во флигеле, под грязным тулупом, просыпается человек, который собирается подарить ей электричество.

Я сбросил тулуп и потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки.

На столе, рядом с моей щекой, лежал листок со списком. Чернила высохли. «Синий камень…»

Ну что ж, герр фон Шталь. Пора идти грабить аптеку и спасать Империю от ржавчины.

Утро началось с забега Карла Ивановича, который, судя по скорости, готовился к олимпийскому спринту, если бы о нем знали в 1810 году. Управляющий влетел в мастерскую, едва не снеся с петель отремонтированную дверь, и плюхнулся на табурет, хватаясь за сердце. Лицо у него было такого цвета, словно он только что лично пообедал с Бонапартом и тот отказался платить по счету.

— Беда, герр Максим! — выпалил он, срывая парик и начиная обмахиваться им как веером. — Ламздорф! Старый лис все-таки укусил!

Я отложил штангенциркуль, которым замерял диаметр медной проволоки для гальванической ванны. Спокойствие, только спокойствие.

— Кого укусил? — спросил я, стараясь говорить ровно. — Надеюсь, не Императора?

— Хуже! — взвизгнул Карл. — Он подал рапорт! Лично Его Величеству! И копию — вдовствующей Императрице Марии Федоровне!

Я присвистнул. Это было серьезно. Если Александр — прагматик, то Мария Федоровна — это гранитная скала традиций, этикета и немецкой чопорности, помноженной на материнскую тревожность. Ламздорф знал, куда бить. Это был удар ниже пояса, причем с размаху и кастетом.

— Что в рапорте? — спросил я, наливая управляющему воды из чайника.

— Лакей из канцелярии сказывал… — Карл жадно выпил воду, расплескав половину на жилет. — Там написано про «ненадлежащий надзор». Про то, что Великие Князья вместо благородных наук занимаются «черной работой», недостойной их сана. Что они пачкают руки в саже, якшаются с безродными мастеровыми и теряют облик августейших особ. Генерал требует полного запрета!

— На что?

— На всё! — Карл развел руками. — На мастерскую, на инструменты, на стрельбы. Он хочет посадить их за латынь и Закон Божий с утра до ночи, а вас, герр Максим, гнать взашей как «вредный элемент».

Я потер подбородок.

Значит, старый солдафон сменил тактику. Понял, что в лобовую атаку на полигоне он проиграл Николаю — штуцер стреляет, Император впечатлен. И теперь он заходит с тыла. Через бюрократию и семейные ценности. Хитрый ход. Против воли матери не попрешь даже будучи будущим Императором. Если Мария Федоровна скажет «фи», Александр, скорее всего, прислушается, просто чтобы не ссориться с матушкой.

— Где сейчас Николай? — спросил я.

— У себя. Мрачнее тучи. Говорят, уже получил записку от Императрицы. Там, мол, выражена «крайняя озабоченность увлечениями простонародными ремеслами».

Я встал и прошелся по мастерской.

Простонародные ремесла. Ну конечно. В их понимании, если ты не машешь шпагой на балу, ты — чернь. Инженерия для них — это удел чумазых мужиков. Они не понимают, что следующий век будет принадлежать тем, у кого заводы дымят гуще и сталь крепче, а не тем, у кого эполеты ярче блестят.

Но объяснять это Марии Федоровне — все равно что объяснять квантовую физику моему коту. Она увидит только грязь на руках сына.

— Карл Иванович, — сказал я, поворачиваясь к управляющему. — Передайте Николаю, чтобы он не смел унывать. И пусть ждет меня в библиотеке через час. Если Ламздорф хочет войны бумажек, он ее получит.

Николай сидел за огромным дубовым столом в Малом читальном зале, подперев голову руками. Перед ним лежал лист плотной дорогой бумаги с вензелем императрицы-матери. Вид у Великого Князя был такой, словно его только что приговорили к пожизненной ссылке в бухгалтерию.

— Она пишет, что я позорю фамилию, — глухо сказал он, не поднимая головы, когда я вошел. — Что Романовы призваны править, а не точить гайки. Что Ламздорф прав, и мое место — в классе, а не в сарае.

Я подошел и сел напротив, бесцеремонно отодвинув стопку книг.

— А вы что думаете, Ваше Высочество? Вы действительно позорите фамилию?

Николай вскинул голову. В глазах блеснула злая искра.

— Нет! Я делаю дело! Штуцер стреляет!

— Вот именно. Но ваша матушка этого не видела. Для нее «мастерская» — это место, где пьяные мужики ковыряют лошадиные подковы. Нам нужно сменить вывеску.

— Вывеску? — не понял он.

— Представить ваши занятия не как «точение гаек», а как «военно-инженерное образование», — я поднял палец. — Звучит?

Николай задумался, пробуя слова на вкус.

— Военно-инженерное… Звучит благородно.

— И одобрено лучшими европейскими домами, — подхватил я. — Петр Великий, ваш прадед, на верфях в Голландии топором махал так, что щепки летели. И никто не смел сказать, что он позорит корону. Наоборот, все восхищались. Он знал корабль от киля до клотика.

Я придвинул к нему чернильницу и чистый лист.

— Пишите ответ, Николай.

— Что писать?

— Ссылайтесь на Петра. Это беспроигрышный аргумент. Кто в здравом уме посмеет критиковать методы Петра Первого в переписке с Романовым? Напишите, что вы следуете заветам предка. Что вы желаете постичь природу войны изнутри.

Я встал за его спиной и начал диктовать, чеканя каждое слово:

— «Матушка, смею заверить Вас, что тревоги генерала Ламздорфа продиктованы его устаревшими взглядами на воспитание. Я не ищу забавы в труде. Я познаю науку побеждать. Ибо…» — тут я сделал паузу, формулируя мысль. — «Ибо Государь, который не знает, как устроено его оружие, подобен слепцу на поле боя. Как может он требовать от солдата меткости, если сам не ведает, какова цена выстрела?»

Николай быстро скрипел пером. Его почерк выравнивался, наливаясь уверенностью. Он дошел до конца фразы, макнул перо и замер на секунду.

— Я добавлю от себя, — сказал он твердо.

— Конечно, Ваше Высочество.

Он быстро дописал несколько строк. Я заглянул через плечо.

«Матушка, я не ремесленник и не ищу славы мастерового. Я учусь быть инженером империи, каким был наш великий прадед. И если для этого нужно испачкать руки в саже, я готов их испачкать, чтобы потом руки моих солдат не были в крови из-за плохих пушек».

Я хмыкнул. Сильно. Немного пафосно, но для подростка, пишущего матери — самое то. Это был голос не мальчика, но мужа.