Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 15)

— Да. Сказал: «Хочу рассмотреть на досуге эту игрушку».

Игрушку. Ну-ну.

— А Ламздорф? — спросил я.

Николай криво усмехнулся.

— Ламздорф бесится. Он попытался нажаловаться на меня за «недостойное поведение» на стрельбище, но Александр его даже слушать не стал. Просто прошел мимо, как будто генерала там не было. Старик теперь сидит у себя и пишет какие-то бумаги. Думаю, очередной донос.

— Пусть пишет, — махнул я рукой. — Если Александр примет штуцер, Ламздорф своими доносами может подтереться. Простите за мой французский.

Николай хмыкнул. Ему явно нравилось, когда я переходил на такой вот полублатной, полусолдатский тон. Это делало нас сообщниками.

— Я пойду, Макс. Мне еще к Мише надо заглянуть. Он тоже сегодня отличился… Выдержал урок закона божьего, не зевнул ни разу.

Он подмигнул и вышел.

Я снова заперся.

Два дня. Сорок восемь часов.

Я вернулся к столу. Теперь у меня было время не просто набросать тезисы, а сделать полноценный документ. Докладную записку.

Я достал из запасов лучшую бумагу — плотную, с водяными знаками (наследие канцелярских рейдов Карла Ивановича). Заострил перо.

Мой почерк в этом теле был далек от идеала, но я старался. Я выводил каждую букву, превращая технический текст в произведение искусства. Чертежи я делал с такой тщательностью, словно это были иконы.

Если Александр решит показать это генералам или академикам — пусть они видят не каракули сумасшедшего немца, а документ. Серьезный и обоснованный, инженерно безупречный документ.

«О преимуществах расширительной пули конструкции…»

Я на секунду завис над бумагой. Чьей конструкции?

Написал: «…конструкции Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Павловича, разработанной при техническом содействии механика М. фон Шталя».

Так будет правильно. Так безопаснее.

Ночь опустилась на дворец тяжелым, ватным одеялом. Я работал при свете двух свечей, тени от которых плясали по стенам.

Иногда мне казалось, что одна из теней отделяется от стены и смотрит на меня.

Я дергался, оборачивался. Никого. Только старые верстаки и запах перегоревших углей.

Мысли, которые я гнал от себя днем, ночью полезли из всех щелей, как тараканы.

Подвал. Пожар. Труп офицера со сломанной шеей.

Я понимал, что два эти события — наш триумф на полигоне и мое преступление в подвале заговорщиков — сейчас движутся параллельными курсами. Как два поезда. И если они встретятся…

Тайная полиция. Они нашли тела. Они наверняка нашли следы поджога.

Они будут рыть. И рано или поздно выйдут на «алкаша с псарни». А от него ниточка потянется сюда, во флигель.

Если они придут ко мне раньше, чем я успею закрепиться в статусе «полезного человека» для Императора… взрыв будет такой, что от герра фон Шталя не останется даже мокрого места. Меня просто сотрут.

Я посмотрел на лежащий передо мной штуцер номер два. Вороненая сталь тускло блестела в полумраке.

Это мой страховой полис. Мой бронежилет.

Чем быстрее Александр поймет ценность этого куска металла, тем больше у меня шансов выжить. Императоры прагматичны. Они не убивают курицу, несущую золотые яйца, даже если у этой курицы грязные лапы и сомнительное прошлое.

Мне нужно стать незаменимым. Не просто «тем парнем, который учит Николая стрелять», а носителем уникального знания. Человеком-ключарем от будущего.

К утру у меня было готово три листа убористого текста и два листа чертежей. Я перечитал. Звучало убедительно. Даже немного слишком умно для девятнадцатого века, но спишем это на «прусский педантизм».

Я спрятал бумаги в свой тайник под половицей, рядом с деньгами и тем самым серебряным рублем.

Спать не хотелось совершенно. Нервное напряжение перешло в фазу тупого, звенящего бодрствования.

Я рассчитывал на два дня. Сорок восемь часов форы, чтобы привести нервы в порядок, подчистить хвосты и подготовить речь, достойную Цицерона на минималках. Святая наивность человека двадцать первого века, привыкшего к регламентам и Google Calendar. В этом времени буря не сверяется с расписанием. Она просто выбивает ногой дверь.

Всё произошло буквально на следующее утро.

Сон был рваным. Мне снилось, что я пытаюсь собрать затвор винтовки, но детали превращаются в скользких червей, а над ухом кто-то настойчиво шепчет: «Твой код не компилируется, Макс. Ошибка в строке 1810».

Пробуждение вышло в стиле голливудского боевика, только без попкорна и спецэффектов.

ГРОХОТ.

Звук был таким, будто в флигель въехала упряжка бешеных ломовых лошадей.

Я подскочил на лавке, сердце ухнуло куда-то в район желудка и там замерло. Спросонья мозг выдал спасительную мысль: «Печь взорвалась?». Но реальность оказалась куда прозаичнее и страшнее.

Моя дверь — добрая, дубовая дверь, которую я собственноручно запирал на тяжёлый кованый засов — с жалобным треском слетела с петель. Она рухнула внутрь комнаты, подняв облако пыли, в котором заплясали пылинки в лучах утреннего света.

На пороге стояли двое.

Никаких улыбок, никаких «здрасьте, можно войти?».

Они были в тёмно-зелёных, почти чёрных мундирах. Без эполет, без позументов, без единого блестящего знака различия, за который мог бы зацепиться глаз.

Люди, чья работа — ломать судьбы также легко, как они только что сломали мою дверь.

Я сидел на краю лавки, в одной исподней рубахе, босой, взъерошенный, и чувствовал себя бесконечно жалким. Весь мой пафос «инженера будущего», вся моя «прусская педантичность» испарились. Сейчас я был просто заспанным мужиком, к которому вломились волки.

— Максим фон Шталь. — не спросил он. Просто сказал.

Голос был сухим и лишённым даже намёка на интонацию. Так зачитывают приговор, так объявляют номер рейса. Ни злобы, ни интереса. Просто сверка данных.

Я попытался сглотнуть, но горло пересохло так, будто я неделю жевал песок.

— Я… — собственный голос показался мне чужим и скрипучим.

— Именем Его Императорского Величества, — произнёс он, глядя на меня, — вы арестованы.

Глава 7

Сопротивляться было глупо. Я понимал это с той же кристальной ясностью, с которой осознавал законы термодинамики. Любое резкое движение, любой окрик или попытка забаррикадироваться дверным проемом сейчас, когда на меня смотрят две пары внимательных глаз, превратили бы меня из «подозреваемого» в «труп при попытке к бегству».

Поэтому я просто медленно поднял руки. Смотрите, господа, никаких пистолетов, никакого яда в перстне (у меня и перстня-то нет), никакой угрозы Империи.

В голове, на фоне бешено колотящегося пульса, билась одна-единственная мысль. Не о свободе, не о Николае и даже не о собственной шкуре.

Тайник.

Третья половица от стены. Там лежали чертежи штуцера, там были расчеты нарезов, там же и покоилась моя «страховка» в виде запасных схем. Если они начнут ломать пол… Если они перевернут здесь всё вверх дном… Но пока они смотрели только на меня.

— Одевайтесь, — бросил один из «гостей». Тот, что пожиже, с лицом, похожим на сушеную воблу.

Я натянул штаны, стараясь не делать резких движений. Руки подрагивали, и я злился на это предательское тело, которое никак не хотело играть в героя-разведчика. Сапоги. Кафтан.

— Руки за спину.

Грубая веревка врезалась в запястья.

Мы вышли из флигеля. Я ожидал карету с решетками, ожидал конвой через парадный двор, чтобы все видели позор «прусского инженера». Но система работала тоньше.

Меня повели не к воротам. Меня толкнули в узкую, неприметную дверь в стене конюшенного корпуса, о существовании которой я даже не догадывался.